Двое в барабане

Фукс Григорий

Но силу впечатления от платоновского языка Сталин не мог не признать.

Даже когда тот описывал ясный день, например: "Погода разведрилась, в природе стало довольно хорошо; озимые поколения хлебов широко росли вокруг" - Сталину небо над озимыми казалось пасмурным и шел холодный дождь.

Сколько бы Сталин специально ни находил у Платонова благоприятных описаний погоды, когда солнце светило ярко, а небо оставалось безоблачным, он видел его в низких осенних тучах, задевающих кремлевские башни.

Зная

по себе, что у хорошего писателя "всякое лыко в строку", он все больше убеждался, что "воронежский самоучка" "лыка не вяжет".

"Усомнившийся" Макар Ганушкин, вместо того чтобы налаживать колхозную жизнь, отправляется в Москву "повышать политический уровень собственного сознания".

Не успев оглянуться, этот Макар делает скоропалительные выводы и поучает рабочих: "Товарищи работники труда. Вы живете в родном городе Москве, в центральной силе государства, а в нем непорядки и утрата ценностей..."

А рабочие, видно недавние выходцы из крестьян, вместо отпора Ганушкину, сами несут чушь несусветную: "Мы здесь все на расчетах работаем, на охране труда живем, на профсоюзах стоим, на клубах увлекаемся, а друг на друга не обращаем внимания - друг друга закону поручили!!"

Интересно получалось: страна социализм строит, светлое завтра, а в красной столице, оказывается, - душа отсутствует, люди друг друга "закону поручили", любят "дальних", а не "ближних".

Обращается Макар за советом к, надо понимать, самому главному "научному человеку", то есть, по логике вещей, к товарищу Сталину, "ожидая от него либо слова, либо дела". Но тот человек, в отличие от товарища Сталина, стоял и молчал, не видя говорящего Макара, и думал лишь о целостном масштабе, но не о частном Макаре.

Если так называемый самый главный "научный человек" у писателя Платонова не товарищ Сталин, то тогда, позвольте спросить, кого он имел в виду - папу римского?

Как мог красный спец, в прошлом мастеровой и коммунист, скатиться в болото безыдейности и анархизма!

В отличие от Фадеева, Сталина возмущала отсебятина, которую позволил себе Платонов, комментируя через своих персонажей последние работы Ильича.

"Наши учреждения - дерьмо, - пересказывал Ленина некий Петр, дружок Макара.
– Наши законы - дерьмо... А иные наши товарищи стали сановниками и работают как дураки..."

Во-первых, не писал такими словами Ильич никогда. Во-вторых, диктовал, уже не помня себя. В-третьих, когда это было. Наконец, в-четвертых, пятых, шестых: кто дал право Платонову использовать святое имя Ленина для протаскивания своих сумасбродных идей?

Все это Сталин спокойно, не повышая голоса, разъяснил по телефону Фадееву. Заканчивая, поинтересовался: "Имеются ли другие мнения? Если да, то товарищ Сталин готов вступить в дискуссию..."

Вместо

возражений расстроенный Фадеев, слегка заикаясь, как это случалось с ним при сильном волнении, со всем согласился: "Поделом мне. Поделом!" И обратился с просьбой: "Прошу за допущенную потерю, так сказать, коммунистической бдительности объявить выговор".

Сталин, не сдержавшись, хмыкнул в трубку, заметив: "А это, так сказать, мы сделаем, товарищ Фадеев, без вашего разрешения".

"Сволочь"

Однако одного сталинского звонка Фадееву оказалось недостаточно. Потребовалась новая головомойка.

Поводом для нее стала публикация Фадеевым в третьем номере журнала "Красная Новь" за 1931 год небольшой повести Платонова "Впрок".

Выяснилось, что Фадеев вновь потерял классовое чутье, опять поддался гипнозу платоновских чар, убедив себя в том, что содержание повести "вроде бы не противоречит сталинскому плану коллективизации, а, наоборот, крепко ударяет по "загибщикам", "перегибщикам" всех мастей".

Тем более, с первых строк повести Платонов признавался, "что он способен был ошибиться, но не мог солгать, и ко всему громадному обстоятельству социалистической революции относился настолько бережно и целомудренно, что всю жизнь не умел найти слов для изъяснения коммунизма в собственном уме".

Однако Сталин воспринял повесть в ином, истинном свете, как неприкрытый пасквиль на свое любимое детище - коллективизацию, которая должна была напрочь подрыть корни мелкой и средней буржуазии в СССР.

Речь шла ни мало ни много о полной и окончательной ликвидации, впервые в мировой истории, исключая первобытно-общинный строй, эксплуатации человека человеком.

А Платонов умудрился устроить балаган, откровенное посмешище. Да еще позволил себе использовать его, Сталина, для своих выкрутасов.

От самокритичного признания Платонова на страницах повести в собственной малополезности для социализма никому не делалось ни холодно, ни жарко. И без такого уточнения было ясно, что его сущность состоит из сахара, разведенного в моче, а не из пролетарской серной кислоты.

Поначалу Платонов направляет рассказчика, от лица которого ведется повествование, в сельскохозяйственный коллектив "Доброе имя", где каждый так называемый колхозник "считает для пользы дела другого дураком", не доверяя ни в каком общем деле никому, кроме себя, да еще занимаясь регулярным доносительством друг на друга.

Но это у Платонова цветочки. Ягодки он припас на потом.

Получив газету "Правда" со своевременной статьей товарища Сталина о "головокружении от успехов", председатель Кондроев оборачивает ею кулак и бьет в ухо подвернувшегося районного "перегибщика".