Двое в барабане
Шрифт:
Народные шествия с портретами здравствующих вождей не он придумал, а лишь развил, придав государственный размах. Уже Древний Рим видел портреты своих цезарей.
Глядя на бесконечные собственные изображения, Сталин извинял своих рабочих и крестьян за то, что, занятые борьбой и трудом, они не успели развить в себе хороший вкус, исключающий обожествление вождей.
Но он терпел всю эту шумиху, потому что знал, какую радость доставляет праздничная суматоха устроителям, участникам, - особенно детям, восседающим на плечах родителей, и был уверен, что все это относится к нему не как к отдельному лицу, а как
Он долго раздумывал, на каких кадрах подсказать режиссеру окончить фильм...
Глава V
УПРАЖНЕНИЯ В ВЫСОКОМ СТИЛЕ
Маяковский не написал поэмы о Сталине. Но его известные строчки стоят поэмы: "Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо. С чугуном чтоб и выплавкой стали о работе стихов от Политбюро чтобы делал доклады Сталин!" "Талантливейший поэт эпохи" всецело доверял вкусу и эрудиции вождя.
Выступая на Первом съезде писателей СССР автор "Конармии" и "Заката" И. Бабель призвал соратников по перу учиться писать у Сталина: "Я не говорю, что всем надо писать, как Сталин. Но работать над словом, как Сталин, надо". Сам Бабель, по утверждению К. Паустовского, над двух-трехстраничным рассказом работал месяцами. Но даже его покорял стиль Сталина.
Известно, что все свои основные работы он, как Ленин, писал сам. Но, в отличие от Ленина, русский язык не был для него родным. Тем удивительней его успехи в русском языкознании. Он учился литературному языку у Пушкина, Тургенева, Чехова... Сталин вырабатывал собственный стиль письма, изучая древних греков. Академик Е. Тарле видел у него на рабочем столе томик Плутарха.
Сталин читал Архилоха: "В меру радуйся удаче, в меру в бедствиях горюй. Познавай тот ритм, что в жизни человеческой сокрыт". Ему нравился Феогнид из Мегар: "Сладко баюкай врага, а когда попадет к тебе в руки, мсти ему и не ищи поводов к мести тогда".
Высокий стиль греков Сталин видел в лаконизме: "чтобы словам было тесно, а мыслям просторно". Почти каждая фраза Сталина становилась цитатой.
"Диктатура партии - это диктатура вождей".
"Самый последний подлец, если к нему присмотреться, имеет хорошие черты".
Сталин писал свои книги и выступления, проговаривая написанное вслух, проверяя и уточняя интонацию.
Иногда, держа исписанные листки перед собой, двигался бесшумно по кабинету, приостанавливаясь после очередного абзаца. Слух у него был абсолютный, музыкальный. Недаром он назначался регентом семинарийского хора, исполнявшего песнопения Рахманинова, Аренского, Бортнянского. Это очень помогало работе над текстом. Фразы ложились, как ноты - гармонично.
"Чтобы строить, надо знать, надо владеть наукой. А чтобы знать, надо учиться. Учиться у всех - и у врагов, и у друзей, особенно у врагов... Перед нами стоит крепость. Называется она, эта крепость, - наукой с ее многочисленными отраслями знаний. Эту крепость мы должны взять, во что бы то ни стало".
Отвергал слог Шекспира, Гоголя, Грибоедова, Льва Толстого. Говорил: "Я предпочел бы другую манеру письма. Манеру Чехова, у которого нет выдающихся героев, а есть серые люди, отражающие основной поток жизни".
Фадеев был очарован манерой письма товарища Сталина. Редактируя в 1939 году
Часть вторая
ТОВАРИЩ СТАЛИН ПРИСМАТРИВАЕТСЯ К ПИСАТЕЛЮ ФАДЕЕВУ
"Почему вы скрывали от меня товарища Фадеева?.."
Из выступления тов. Сталина
Глава VII
ВЫБОР
Чудесный сплав
На своем юбилейном вечере по случаю пятидесятилетия, который состоялся в Центральном доме работников искусств, Фадеев, отвечая на поздравления, говорил: "Вся моя писательская жизнь прошла в рядах партии... Все лучшее, что я сделал, - на это вдохновила меня наша партия".
Каждую фразу писатель произносил с обычным для себя воодушевлением, придавал сказанному особую убедительность и значение. Стоя на трибуне, он напоминал седого боевого капитана на мостике флагманского корабля.
"...И я горжусь тем, - продолжал Фадеев, - что состою в нашей великой Коммунистической партии, и считаю это великой честью для себя. Я думаю, что за всю историю человечества не существовало более величественного коллектива, чем наша партия, которая ведет народы всех национальностей к справедливой жизни, к коммунизму. И я горжусь тем, что принадлежу к этой великой партии и иду за ней преданно и беззаветно".
Переждав вспыхнувшие овации, вскинув "крутой посадки голову", закончил: "Я могу обещать вам, что до конца дней своей жизни буду верен ее знаменам".
Сталин на торжестве не присутствовал. Но его портрет в полный рост возвышался за спиной юбиляра. Знакомясь с выступлением писателя, опубликованным в ближайшем номере "Литературки", одобрительно кивал головой.
Юбилейная речь Фадеева возвращала Сталина к тем изначальным истокам, которые для него частично замутило время и повседневные государственные заботы. Старые революционные лозунги, затертые до дыр функционерами, подхалимами и просто "попками", у Александра Александровича звучали будто "на заре туманной юности", подзаряжая вождя прежней верой и надеждой. Читая речь писателя, он забывал собственный политический цинизм, тройные стандарты, дешевую демагогию.
Любивший иронизировать над многими близкими соратниками, не позволял себе даже в мыслях посмеиваться над донкихотством писательского Секретаря, скажем, слушая его выступление на панихиде актера Михоэлса.
В глубине души он по-отцовски сочувствовал нелегкой писательской доле Фадеева, но однозначно понимал, что долг коммуниста превыше литературного таланта. В белых перчатках литературная политика не делается.
Начиная с 1939 года, Сталин никого из писательской братии не уравнивал с Фадеевым, считая его единственным достойным вожаком этой беспокойной массы.