Двое в барабане
Шрифт:
С одной стороны, этот удар как бы усиливает значение статьи, но с другой - выглядит анархистской провокацией. В нужном ли свете показан товарищ Сталин? Недоставало еще массового мордобоя, используя статью напрямую. Надо же такое придумать. Опасная штучка этот Платонов. Переводит иронию из области сознания в сферу рукоприкладства.
На страницах небольшой повести Платонов трижды упомянул товарища Сталина, и все три раза ни к селу ни к городу. Почему каждое печатное слово товарища Сталина обязательно "хрустит в уме", как недоваренный горох, и напоминает "свежую воду
Очередная двусмысленность.
"Свежая вода" - лучше, чем несвежая. Но сама "вода" никогда не являлась признаком высокого качества устной или письменной речи. Если хотели принизить автора, всегда говорили: много "воды", одна "вода". Неужели русский человек Платонов не знал таких особенностей родного языка?
Очередной платоновский деятель, какой-то Упоев, попав в Кремль к Ленину, просит его: "Главное, не забудь оставить нам кого-нибудь, вроде себя - на всякий случай". Во-первых, что значит "оставь кого-нибудь"? Он, Сталин, этот Ленин сегодня, разве "кто-нибудь"? Во-вторых, а может быть, скорее, во-первых, в просьбе крестьянина явно просматривалась возможность выбора "кого-нибудь" из широкого круга претендентов, а не наличие одной-единственной сталинской кандидатуры.
В-третьих, кому не известно, что Ленин не послушался платоновского ходока и "забыл" назначить "кого-нибудь" вместо себя, а написал так называемое "Письмо съезду", где дал отвод возможным преемникам, в том числе и товарищу Сталину.
А Платонов на это недвусмысленно намекал.
"Сволочь", - написал Сталин синим карандашом на полях повести, сломав грифель.
Он не любил бросаться такими словами: нервы сдали.
Оппортунизм Фадеева, проявленный дважды, сердил Сталина. Не к лицу крепкому большевику строить из себя либерала, протаскивать на страницы советской печати анархиста и мелкобуржуазного уклониста.
Но Сталин, когда надо, бывал терпеливым педагогом.
Фадеев, обдумывая критику, не пытался оправдываться, безоговорочно признавая за собой "ослабление классовой и партийной настороженности", как было записано в решении партийной фракции РАПП по поводу публикации повести "Впрок".
Друзьям говорил, смущенно посмеиваясь: "Опять бес попутал. С ноги сбился".
Чертыхался, вымучивая опровержение в очередной номер журнала, признавая повесть "кулацкой хроникой".
Тер лоб, ерошил начинающую седеть густую шевелюру. Не теряя въевшегося партизанского озорства, приговаривал, охая: "Эх, мать честная. Налево пойдешь - коня потеряешь, направо пойдешь - голову сложишь..."
Ему казалось, что он уже научился понимать Сталина и его классовый подход к оценке литературы. Разве не он отвергал голое администрирование в вопросах искусства? Сталин, как представлялось Фадееву, вообще старался избегать категоричного тона в любом вопросе, постоянно не забывая спрашивать: "А как вы думаете?"
Однажды поправил одного из наркомов, предлагавшего запретить употребление спиртного.
– Не запретить. А не рекомендовать к употреблению.
Как
Сталин, анализируя природу политических ошибок Фадеева, корил, в первую очередь, себя. Значит, плохо еще отработана система руководства. Не получалось пока, как в учениях на флоте, всем следовать сигналу флагмана: "Делай как я". Видно, много туману было еще на социалистическом фарватере.
Отвечая леваку-драматургу Билль-Белоцерковскому, писал в феврале 1929 года: "Конечно, очень легко критиковать и требовать запрета в отношении непролетарской литературы. Но самое легкое нельзя считать самым хорошим..."
Не товарищ Сталин отменил постановку пьес "Мандат" и "Самоубийца" Николая Эрдмана - этого литературного двойника писателя Платонова, который пользовался вместо чернил болотной жижей. Он лишь высказал сомнение в их художественных достоинствах.
Может быть, молодые редакторы, вроде Фадеева, хотят получать готовенькие рецепты на все случаи жизни. Кому нужны такие горе-редакторы? Не верно было бы думать, что сталинская голова может заменить кому-нибудь собственную. Но вопрос о своем партийном компасе вместо мозжечка может и должен стоять.
Не мешало бы некоторым литературным начальникам почаще перечитывать басню Крылова "Пустынник и медведь".
Сталин крепко надеялся, что в третий раз редактор Фадеев на одни и те же грабли не наступит. Будет ему Платонов аукаться!
Фадеев не хотел в собственных глазах выглядеть Мечиком и решил проявить характер, прекратив с Платоновым не только творческие, но и товарищеские отношения. Двойного стандарта он не признавал. Из этих соображений отбросил мысль опубликовать уже написанный к тому времени платоновский "Котлован".
Невозможно идти в социалистическое будущее, пятясь задом, как рак. Сложные задачи времени требовали упорства, принципиальности и бдительности.
Никак не получалось стоять собственными ногами в двух разных лодках. Надо было выбирать одну или кувыркаться в воду.
Но гонителем Платонова не стал.
В январе 1951 года, когда Платонова хоронили, метался по кабинету, как уссурийский тигр, порываясь ехать на кладбище. Но не решился звонить Сталину, зная его реакцию.
Хоронили Андрея Платоновича скромно. О Новодевичьем и речь не шла. Предали земле рядом с могилой сына на Армянском кладбище, что против Ваганьковского.
Когда Фадееву рассказали, что нашлись люди, которые интересовались, почему его нет на похоронах, потемнел лицом.
Вечером "ушел на явку" до утра, где, по выражению Твардовского, "водил медведя".
Сидел, краснолицый, за столом, раздвинув локтями тарелки, стиснув голову кулаками. Глядя в "красный угол", где в крестьянских избах обычно висели иконы, повторяя после долгих пауз одну и ту же фразу с разными интонациями, от утвердительной до восклицательной: "Не востребован временем... Не востребован временем?.." Не декламировал, а пел громко и протяжно, как погребальный реквием, строчки из "Могилы бойца" Лермонтова: "Сырой землей покрыта грудь, но ей не тяжело..."