Дверь в стене

Уэллс Герберт Джордж

Дважды я был влюблен… Не буду останавливаться на подробностях, но однажды, направляясь к той, что сомневалась, осмелюсь ли я к ней прийти, я наугад срезал путь глухим переулком близ Эрлс-Корта и вдруг снова наткнулся на белую стену и знакомую зеленую дверь! «Как странно, – сказал я себе, – разве это место не возле Кэмпден-хилла? К моим детским видениям так же трудно вернуться, как пересчитать камни Стоунхенджа»^[159]. И я пошел дальше – к своей вожделенной цели. Дверь не манила меня в тот день.

Правда, на какой-то миг мне захотелось подойти и проверить, хотя в глубине души я был уверен, что дверь откроется. Всего-то

и требовалось сделать пару-тройку шагов в сторону, но это могло меня задержать, а опаздывать на свидание было нельзя – пострадала бы моя честь. Впоследствии я пожалел о своей пунктуальности – что стоило глянуть одним глазком и помахать рукой пантерам? К тому времени я уже научился не гоняться за недостижимым, однако все же был очень огорчен…

Затем потянулись годы упорного труда. Дверь долго не показывалась и лишь недавно вновь напомнила о себе. Вместе с тем у меня возникло ощущение, будто мой яркий и блестящий мир заволокла тусклая пелена. Я все чаще с тоской думал, что никогда больше не увижу волшебный сад. Возможно, виной всему утомление от работы, а может, так называемый кризис среднего возраста – не знаю. Так или иначе, яркие краски бытия, прежде наполнявшие меня энергией, вдруг померкли – и это в теперешней сложной политической ситуации, когда требуется напряжение всех сил. Странно, не правда ли? Но жизнь в самом деле стала казаться обременительной, а ее награды при ближайшем рассмотрении – ничтожными. С некоторых пор меня вновь мучительно тянет вернуться в волшебный сад… и ведь я видел, видел – еще трижды!

– Сад?

– Нет, только дверь. Видел – и не вошел!

Уоллес подался ко мне, и в его голосе зазвучала глубокая печаль:

– Трижды у меня был шанс – трижды! Я же дал клятву, что в следующий раз непременно войду и избавлюсь от всей этой пыльной суеты, от тяжкого гнета тщеславия, от пустой мишуры. Войду и не вернусь, на этот раз останусь… Поклялся, а когда обрел шанс, не воспользовался им.

За год я три раза проходил мимо – за этот последний год.

Первый раз – в день парламентского кризиса в связи с проектом выкупа арендных земель. Тогда правительство удержалось у власти с перевесом всего в три голоса. Ты помнишь? Никто с нашей стороны, да и бoльшая часть оппозиции не ожидали, что вопрос поднимут в тот вечер. Дебаты закончились пшиком, предстояло голосование. В тот вечер мы с Хочкиссом ужинали у его кузена в Брентфорде, чисто мужской компанией. Нас вызвали по телефону, мы взяли машину кузена и едва успели в парламент к сроку. А по пути проехали мимо моей двери в стене – бесцветной в лунном сиянии, но хорошо узнаваемой в желтом свете наших фар.

«Бог мой!» – вырвалось у меня.

«Что такое?» – спросил Хочкисс.

«Да нет, ничего!» – ответил я, и момент был упущен.

«Я принес большую жертву», – сказал я, входя, руководителю нашей партии. «Не вы один!» – бросил он на бегу.

Мог ли я тогда поступить иначе?..

Во второй раз шанс представился, когда мой отец лежал на смертном одре и я торопился сказать последнее «прости» суровому старику. Требования жизни вновь оказались превыше всего. Однако в третий раз, всего неделю назад, обстоятельства сложились по-иному, и я горячо раскаиваюсь, вспоминая об этом. Мы сидели с Геркером и Ральфсом… Теперь уже не секрет, как ты знаешь, что я поговорил с Геркером. Ужинали в ресторане Фробишера, и беседа вышла доверительной. Однако о моем возможном назначении в кабинет министров напрямую не упоминалось.

Да-да, теперь уже все решено. Говорить пока не следует, но и скрывать это от тебя у меня нет причин… Спасибо, спасибо… но позволь мне досказать.

Тогда еще вопрос висел в воздухе, и мое положение было весьма шатким. Мне очень хотелось получить от Геркера определенный ответ, но мешало присутствие Ральфса. До конца ужина я поддерживал легкий, непринужденный разговор, изо всех сил стараясь не слишком явно касаться интересовавшей меня темы, – и оказался прав. Судя по поведению Ральфса в последующие дни, осторожность была необходима… Я знал, что Ральфс простится с нами, когда мы минуем Кенсингтон-Хай-стрит, тогда и можно будет удивить Геркера внезапной откровенностью. Такие приемчики иной раз бывают действенны… И вдруг в поле моего зрения вновь появилась белая стена, а впереди замаячила зеленая дверь.

Продолжая беседовать, мы миновали ее. Как сейчас вижу на стене темный силуэт Геркера – надвинутый на лоб цилиндр, выступающий нос и складки кашне, – а следом еще две тени, наши с Ральфсом.

Я прошел в каких-нибудь двадцати дюймах от двери. «Что будет, если попрощаться и войти?» – спросил я себя, но уж очень не терпелось поговорить с Геркером. И вопрос потонул в ворохе других одолевавших меня проблем. «Они решат, что я спятил, – подумал я. – А что скажет публика? „Таинственное исчезновение видного политика!“» Эта мысль перевесила – тысячи мелких светских условностей оказались сильнее.

Уоллес с грустной улыбкой повернулся ко мне.

– И вот я по-прежнему здесь. Да, здесь, – повторил он. – Возможность упущена. Трижды за последний год мне являлась волшебная дверь – приглашение в мир покоя, радости, непередаваемой красоты и такой любви, какая неведома никому на земле… Я отверг ее, Редмонд, и теперь все кончено…

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю, знаю. Теперь мне остается лишь выполнять свою работу, решать все те же задачи, что так властно удерживали меня в судьбоносные моменты. Скажешь, я добился успеха, достойного зависти? Серая, пустая, надоедливая мишура! Вот он, мой успех!

Уоллес с силой сжал в кулаке грецкий орех и протянул мне ладонь с раздавленной скорлупой.

– Признаюсь тебе, Редмонд: боль этой потери уничтожает меня. Уже два месяца, даже два с половиной, я почти не работаю, если не считать самых неотложных дел. Мою душу терзает глубокая, безысходная печаль. А поздно вечером, когда меньше риска быть узнанным, просто брожу по улицам. Интересно, что подумали бы люди, узнай они, что министр, глава одного из самых важных департаментов кабинета, бродит в одиночестве, оплакивая чуть ли не в голос какую-то дверь в какой-то сад?

4

Как сейчас вижу бледное лицо Уоллеса и незнакомый мрачный огонь в его глазах. Сегодня вечером образ друга предстает передо мной особенно ярко. Я сижу, вспоминая его слова и интонации, а вчерашний выпуск «Вестминстер газетт» с заметкой о его смерти все еще лежит рядом на диване. Сегодня за обедом в клубе только и было разговоров что об Уоллесе и его загадочной кончине.

Тело нашли вчера рано утром недалеко от станции подземки в Восточном Кенсингтоне, в одной из глубоких траншей, вырытых для продолжения линии на юг. Опасное место огораживал забор, в котором для удобства рабочих, живущих неподалеку, прорезали небольшую дверь. Два бригадира не договорились между собой, и дверь осталась незапертой на ночь – в нее-то и вошел Уоллес…