Дверь в стене
Шрифт:
Короче говоря, на пароходе Поллоку пришлось чуть ли не тяжелее, чем в Сулиме. Днем нужно было постоянно сдерживаться, чтобы не выдать себя, хотя голова поро занимала все его мысли и повсюду ему мерещилась. По ночам его изводил прежний кошмарный сон, возвращавшийся снова и снова, пока Поллок отчаянным усилием воли не заставлял себя проснуться – с ощущением, что в горле застрял беззвучный хриплый крик и все тело парализовано страхом.
В Батерсте Поллок пересел на пароход до Тенерифе, оставив позади реальную голову поро, но не свои ночные кошмары и ноющую боль в костях. В Тенерифе Поллок снова пересел – на кейптаунский лайнер, – однако мертвая голова не оставляла его в покое. Он пробовал отвлечься на карты, попытался освоить шахматы, даже начал читать книжки, хотя от выпивки благоразумно воздерживался. Все впустую –
Так, в беспрерывной молчаливой борьбе со своим воспаленным воображением, Поллок достиг берегов Англии. Он сошел с корабля в Саутгемптоне, на поезде доехал до Лондона и с вокзала Ватерлоо отправился кебом прямо в Корнхилл – уладить дела в банке. И пока он наедине беседовал с управляющим, отрезанная голова, словно экзотическое украшение, свисала с каминной доски из черного мрамора, роняя на решетку капли крови. Поллок своими ушами слышал приглушенный стук капель и своими глазами видел красные потеки на решетке.
– Красивый папоротник, – одобрительно кивнул управляющий, проследив за его взглядом. – Правда, из-за него решетка быстро ржавеет.
– Очень, – обрадовался Поллок, – очень красивый папоротник! Да, кстати… Вы не посоветуете мне доктора… специалиста по нервным расстройствам? У меня случаются… как это?.. галлюцинации.
Голова зашлась в диком хохоте. Поллок удивился, что управляющий ничего не замечает. А изумленный управляющий не сводил глаз с его лица.
Записав адрес доктора, Поллок вышел на Корнхилл-стрит. Кебов было не видно, и он пешком пошел на запад, в конец улицы, где попытался перейти через дорогу на оживленном перекрестке возле резиденции лорд-мэра. Задача, надо сказать, не из легких даже для бывалого лондонца – кебы, грузовые и почтовые фургоны, кареты, омнибусы текут там нескончаемым потоком; для вновь прибывшего из малярийного безлюдья Сьерра-Леоне разобраться в этой кутерьме и не сойти с ума практически невозможно. Но если ко всему вышеперечисленному прибавить скачущую, словно каучуковый мяч, голову, которая лезет вам под ноги и оставляет на земле алые пятна крови, надеяться на благополучный исход тем более не приходится. Стараясь не наступить на чертову башку, Поллок прыгал то на одной ноге, то на другой и наконец в бешенстве пнул ее. В следующую секунду он получил страшный толчок в спину и взвыл от жгучей боли в руке.
Как потом выяснилось, оглоблей омнибуса его опрокинуло наземь и три пальца на левой руке попали под копыто – те самые три пальца, которые во время стычки в хижине он отстрелил у колдуна-поро. Прохожие извлекли Поллока из-под лошади и обнаружили в раздробленной кисти смятую записку с адресом доктора.
На день-другой все прочие ощущения отступили перед сладковато-едким запахом хлороформа, болезненными, но не вызывавшими боли манипуляциями, обездвиженностью и неспособностью самостоятельно есть и пить. Потом поднялась температура, Поллока стала мучить жажда – и ночные кошмары возобновились. Только тогда он по достоинству оценил дарованную ему короткую передышку.
– Если бы мне раздробило не пальцы, а череп, с наваждением было бы покончено раз навсегда, – изрек Поллок, задумчиво разглядывая подушку, принявшую в полумраке форму головы.
Улучив удобную минуту, Поллок рассказал доктору о своем расстройстве. Он вполне отдавал себе отчет в том, что сходит с ума и самому ему с этим не справиться. Доктору он представил дело так, будто бы стал свидетелем ритуального обезглавливания в Дагомее[73] и с тех пор его преследует видение отрубленной головы. Докладывать, как все было на самом деле, он не собирался. Доктор сдвинул брови и, поразмыслив, осторожно спросил:
–
– Весьма незначительное, – ответил Поллок.
По лицу доктора пробежала тень.
– А вы что-нибудь слышали о чудесных исцелениях в Лурде?..[74] Хотя, возможно, никакого чуда в них нет.
– Боюсь, исцеление верой не для меня, – сказал Поллок, скосив взгляд на темную подушку: ужасные черты покрытого шрамами лица исказила безобразная гримаса.
Доктор сменил тактику и неожиданно заговорил бойко и уверенно:
– Все это пустые фантазии. К слову, как раз тот случай, когда вера могла бы помочь. У вас типичное нервное переутомление – то сумеречное состояние души, когда человеку мерещится бог знает что. Вы пережили тяжелое потрясение и не сумели от него оправиться. Я приготовлю вам микстурку для укрепления нервной системы и прежде всего головного мозга. Да, и в обязательном порядке – свежий воздух, прогулки, движение!
– Не гожусь я для исцеления верой, – упрямо повторил Поллок.
– Тогда нам тем более нужно сделать упор на восстановление жизненного тонуса. Поезжайте туда, где здоровый воздух. Шотландия, Норвегия, Альпы… на ваш вкус.
– Скажите еще в Иерихон, – отозвался Поллок, – по следам Неемана![75]
Однако, едва кости на руке срослись, Поллок предпринял попытку отбросить свой скептицизм и воспользоваться советом доктора. Стоял ноябрь. Почему бы не поиграть в футбол, подумал Поллок. Только ему все время казалось, что он гоняет по полю озлобленную голову, норовившую перевернуться макушкой вниз. Соответственно, игрок из него был никудышный. Он вечно бил наугад, содрогаясь от ужаса, а когда его ставили в ворота и мяч летел ему в руки, истошно орал и уворачивался. Скандальные слухи, в свое время вынудившие Поллока уехать из Англии искать удачи в тропиках, ограничили круг его общения сугубо мужской компанией, но, по мере того как странности в поведении Поллока становились заметнее, мужчины тоже начали избегать его. Между тем к зрительным галлюцинациям прибавились слуховые: голова то и дело огрызалась, заговаривала с ним. Поллок панически боялся, что если схватит призрачное видение, то ощутит под пальцами не какой-нибудь домашний предмет, как бывало раньше, а самую настоящую отрезанную голову! Наедине с собой он то вслух поносил ее, то высмеивал, то умолял. Пару раз, несмотря на постоянный самоконтроль, он обратился к ней в присутствии посторонних. Неудивительно, что Поллок все чаще ловил на себе подозрительные взгляды – своей домохозяйки, горничной, камердинера.
В начале декабря Поллока навестил кузен Арнольд, его ближайший родственник, в надежде услышать какое-то вразумительное объяснение; но изжелта-бледное осунувшееся лицо и настороженный прищур Поллока говорили сами за себя. Просто Поллоку в ту минуту привиделось, будто кузен держит в руке не шляпу, а перевернутую голову горгоны, которая глумливо скалит зубы и своим чудовищным взглядом пытается отнять у него разум.
Однако он все еще был полон решимости бороться до конца. Взяв велосипед, Поллок по обледенелой дороге отправился из Уондсворта в Кингстон – и с ужасом обнаружил, что рядом катится голова поро, оставляя за собой темный след. Он стиснул зубы и налег на педали. На спуске к Ричмонд-парку призрачная голова неожиданно выкатилась вперед и метнулась под переднее колесо. Не успев ничего сообразить, Поллок резко повернул, вылетел из седла на груду камней и сломал левое запястье.
Конец наступил в рождественское утро. Всю ночь его лихорадило, повязка на руке горела огнем, сны были еще страшнее и явственнее, чем раньше. В холодном, призрачном, неверном свете, который предшествует восходу зимнего солнца, Поллок сел в постели и увидел на полке, где вечером стоял бронзовый сосуд, ненавистную голову.
– Я знаю, что это бронзовый горшок, – сказал он, уже чувствуя стужу сомнения в сердце.
Вскоре сомнение стало нестерпимым. Поллок медленно вылез из-под одеяла, дрожа от озноба, подошел к бронзовой посудине и поднял руку. Сейчас он убедится, что воображение опять сыграло с ним злую шутку, и прикоснется к гладкой поверхности бронзы, которую ни с чем не спутаешь. Промедлив целую вечность, его пальцы легли на исполосованную шрамами щеку поро. Поллок судорожно отдернул руку. Итак, он дошел до последней черты: теперь и осязание изменило ему.