Дверь в стене
Шрифт:
Поллок был уверен, что подвесил голову за волосы, но, должно быть, впопыхах ошибся: вернувшись за ней, он обнаружил, что голова висит волосами вниз, а шеей кверху.
Перед закатом он закопал голову поро у северной стены своей хижины, чтобы в потемках, когда будет возвращаться от Переры, не идти мимо могилы. Укладываясь спать, Поллок убил двух змей. И посреди ночи его вдруг словно подкинуло: что-то негромко постукивало и скреблось по полу. Он бесшумно сел в гамаке и сунул руку под подушку, где лежал револьвер. Раздался грозно-ворчливый рык. Поллок выстрелил наугад. Кто-то пронзительно
– Собака! – выдохнул Поллок, вновь опускаясь на подушку.
Проснулся он еще до рассвета от какого-то свербящего беспокойства. Опять эта ломота в костях. Некоторое время он смотрел в потолок на копошение рыжих муравьев. Когда стало понемногу светать, его взгляд скользнул за край гамака и остановился на полу: там смутно вырисовывалось что-то темное. Он отпрянул, да так резко, что гамак накренился и выкинул его на пол.
Всего в шаге от себя он увидел на полу голову поро, вырытую из земли собакой: нос сильно пострадал. Сейчас ее облепили муравьи и мухи. По странному совпадению голова опять стояла верхом вниз, и в обращенных на него исподлобья глазах было прежнее дьявольское выражение.
Несколько минут Поллок сидел не в силах ни шевельнуться, ни отвести взгляд от кошмарного зрелища. Потом встал, обогнул голову – стараясь держаться как можно дальше – и выскочил наружу. Ясный свет зари, шелест листьев, последние ласковые дуновения ночного бриза с суши и пустая яма со следами собачьих лап – все это несколько привело его в чувство.
О своем новом приключении Поллок рассказал Перере как бы в шутку – так рассказывают страшные сказки.
– Зря напугали собаку! – заметил Перера, неубедительно вторя шутливому тону Поллока.
Следующие два дня, оставшиеся до парохода, Поллок провел в попытках избавиться от докучного трофея. Преодолевая отвращение, он отнес голову к устью и бросил в лиман – считай что в море. Каким-то чудом она не стала добычей крокодилов, и ее вынесло приливом на илистый берег реки выше по течению. Там голову подобрал сметливый араб-полукровка: он прямиком направился к Поллоку и Перере и предложил им купить ее в качестве диковинного сувенира. Близилась ночь, араб все не уходил, постепенно сбавляя цену, пока ему отчасти не передался страх, который его товар почему-то внушал двум образованным белым людям. В конце концов он смирился с неудачей и, проходя мимо хижины Поллока, зашвырнул туда свою бесполезную находку, так что утром англичанина ждал сюрприз.
Поллок впал в настоящее исступление. Сколько можно это терпеть, надо сжечь проклятую башку! Недолго думая он тут же, на рассвете, пока солнце не раскалило воздух, отправился в путь и, выбрав безлюдное место, соорудил погребальный костер. Его труды прервал гудок маленького колесного парохода, продвигавшегося по фарватеру в сулимском баре[70]; пароход следовал из Монровии[71] в Батерст[72]. «Слава тебе Господи!» – возблагодарил небеса Поллок, когда до него дошел смысл спасительного звука. Дрожащими руками он поднес спичку к хворосту, бросил сверху голову и помчался укладывать саквояж и прощаться с Перерой.
Через несколько часов Поллок
– Прощай, поро, – промолвил Поллок, – прощай навек. И никаких «до свидания»!
Капитан вышел на палубу, остановился рядом с Поллоком, пожелал ему доброго вечера, свесился за фальшборт и сплюнул в пену за кормой – по-видимому, в знак того, что между своими церемонии ни к чему.
– Я тут на пляже подобрал одну диковину, – сообщил он, – никогда не подозревал, что в этой части океана развлекаются такими штуками.
– Любопытно, что бы это могло быть?
– Вяленая голова, – сообщил капитан.
– Что?!
– Человеческая голова… скорее копченая. Явно принадлежала одному из колдунов-поро – физиономия вся изукрашена насечками. Эй, что это с вами? Ничего? С виду не слабонервный, а вон как позеленели… Черт, дошло! Вы не выносите качки. Угадал? Прямо в лице переменились, ей-богу!.. Да, так эта голова, про которую я начал рассказывать, оказалась со странностями. Я поместил ее вместе с разными гадами в банку со спиртом у себя в каюте – спирт всегда у меня под рукой для подобных курьезов, – и будь я проклят, если голова сама собой не перевернулась вверх тормашками! Эй, да что с вами?
Поллок издал дикий крик, вцепился себе в волосы и побежал к кожуху гребного колеса – не иначе как с намерением прыгнуть за борт, – потом вдруг опомнился и повернулся лицом к капитану.
– Эй, там! – гаркнул капитан. – Джек Филипс, смотри, чтоб он не приближался ко мне! Стоять! Ни шагу вперед, мистер! Что с вами творится? Вы в своем уме?
Поллок поднес руку к виску. Объяснять что-либо было бесполезно.
– Боюсь, иногда на меня находит, – виновато сказал он. – Головная боль. Ни с того ни с сего. Прошу великодушно простить. – Он был белый как полотно и весь в испарине.
В ту минуту Поллок ясно осознал, насколько рискованно давать окружающим повод усомниться в своем здравомыслии, и попытался как можно скорее вернуть расположение капитана: терпеливо отвечал на сочувственные вопросы и покорно внимал советам – даже подержал за щекой ложечку чистого бренди. Выправив ситуацию, Поллок проявил большой интерес к частному коммерческому предприятию капитана – торговле заморскими редкостями. А тот, успокоившись, вновь принялся в подробностях описывать голову поро. В продолжение всего разговора Поллок боролся с навязчивой идеей, будто пароход прозрачен, как стекло, и он отчетливо видит у себя под ногами капитанскую каюту, и запрокинутое кверху лицо, и страшный неотступный взгляд.