Дверь в стене
Шрифт:
Поллока трясло, перед глазами все вертелось в каком-то мутном круговороте. Он, точно слепой, наткнулся на кровать, задел босыми ступнями свои туфли, потом на ощупь добрался до туалетного столика, достал из ящика бритву и, зажав ее в кулаке, сел на кровать. В зеркале напротив он увидел свое лицо, мертвенно-бледное, изможденное, полное тоски и отчаяния.
В памяти унылой вереницей пронеслись вехи его недолгого земного пути. Нелюбимый дом, ненавистная школа, беспутная юность, циничный разврат, падение за падением… Сейчас, в бледном свете зари, его жизнь предстала ему
1895
Le mari terrible[76]
– Вы такой чуткий, – сказала она и задумчиво прибавила: – И с вами всегда можно без утайки поговорить о личных неурядицах.
Я спросил себя, следует ли воспринимать ее слова как провокацию. Угостился пирожным, на вид не слишком приторным.
– Вы самая загадочная особа из всех, кого я встречал, – обронил я совершенно невинное замечание, уместное в любом разговоре с женщиной.
– Неужели меня так трудно понять? – удивилась она.
– Еще как. – Откусив пирожное, я обнаружил, что оно напичкано чем-то вроде жирного клейстера. (И почему женщины так горазды устраивать мне эти малоприятные сюрпризы? Я на всю жизнь наелся сладкого лет двадцать назад.)
– С чего бы это? – поинтересовалась она, улыбнувшись самой лучезарной из своих улыбок.
Уверен, она находила наш диалог весьма утонченным.
– О! – произнес я, взмахнув пирожным. – Вы подбиваете меня препарировать вас.
– И что же?..
– Как раз это мне не под силу.
– Какой же вы насмешник! – сказала она с ноткой разочарования в голосе. Она всегда так говорит, когда наша беседа соскальзывает в бесповоротно дурашливое русло, – а по-другому у нас еще не бывало.
Я ощутил непреодолимое желание ответить ей псевдоцитатой на латыни – языке, который кажется мне наиболее созвучным ее натуре.
– Malorum fiducia pars quosque libet[77], – сказал я, понизив голос и многозначительно глядя ей прямо в глаза.
– Ах! – воскликнула она, слегка зардевшись, и принялась подливать кипяток в заварочный чайник, игриво наблюдая за мной из-под руки.
– Это одно из самых проницательных суждений, когда-либо высказанных о родстве душ, – заметил я. – Вы согласны?
– Родство душ – удивительная вещь. И очень ценная.
– Вы говорите так, – я кашлянул в ладонь, – словно вам знакомо чувство одиночества.
– Можно быть одинокой
– Мне тоже… – начал было я, но тут к нам приблизился Хопдангл с чашкой в руке и с видимым намерением задержаться у стола. Он принадлежит к породе «славных мальчиков» и забавно пыжится, стараясь держаться как взрослый. Затем подошел Гиффенс.
– Знаете, меня всегда ужасно интересовало ваше творчество, – нарочито громко сказала она мне, когда на пороге гостиной возник – черт бы его побрал! – ее муж.
По сравнению с ним любое пугало выглядело бы приличнее: укороченный коричневый пиджак и уютные домашние туфли; три пуговицы жилета, как обычно, расстегнуты.
– Чай еще остался, Милли? – спросил он и, подойдя к нам, уселся в кресло возле стола. – Как поживаешь, Делалун? – приветствовал он джентльмена в углу и затем, располагаясь поудобнее, отчего кресло жалобно скрипнуло, бросил мне: – Чертовски жарко, Беллоуз.
Она снова подлила кипятку в чайник. (И почему у очаровательных замужних женщин всегда такие мужья?)
– Да, очень жарко, – отозвался я.
Повисла неловкая пауза. Но он был из тех толстокожих людей, которых подобное ничуть не смущает.
– Так вы тоже работаете с аргоном?[78] – поинтересовался я, зная, что он занимается какими-то химическими исследованиями.
Он тотчас пустился объяснять мне премудрости периодической системы. Жена подала ему чаю, встала и, отойдя к гостям, затеяла с ними беседу об автотипии[79].
– Да, – ответил я невпопад, совершенно его не слушая.
– «Нет» было бы уместнее, – назидательно произнес он. – Вы витаете в облаках, Беллоуз. Не влюбились, часом, – в вашем-то возрасте?
Сказать по правде, мне еще нет тридцати, но моя шевелюра уже успела приметно поредеть, и, возможно, поэтому он неизменно видел во мне своего сверстника. Однако ему следовало бы знать, что в наши дни намечающаяся лысина – просто признак возмужалости, не более.
– Слышишь, Милли, – возгласил он через всю комнату, – ты уже отобрала Беллоуза для своей коллекции, а?
Вздрогнув, она огляделась по сторонам, и я увидел затравленное выражение в ее глазах.
– Для благотворительной ярмарки? – уточнила она. – Пока нет, дорогой. – Во взоре, который она метнула на него, мне почудилась немая мольба; потом она опять повернулась к гостям.
– У моей благоверной есть две характерные черточки, – сообщил он. – Она прирожденная поэтесса и прирожденный коллекционер. Считаю своим долгом предупредить вас об этом.
– Я не знал, что она сочиняет стихи.
– Я имею в виду скорее поэтичность мышления, склонность видеть величие в траве и блеск славы в полевых цветах[80], так что весь мир предстает перед нею фантастически преображенным.
– Вот как!
Я почувствовал, что она смотрит на нас с тревогой. Он, разумеется, ни о чем не подозревал. Но я постарался убедить себя, что он просто мелет вздор.