Двенадцатый год

Мордовцев Даниил Лукич

– Да постой, Бурцев, - что ты меня тянешь? Точно в плен взял, защищалась Дурова.

Бурцев подмигнул еще хитрее.

– И яйца будут, - пояснил он: - я уж послал на деревню парламентера.

Дурова обещала прийти тотчас же, сказав, что она должна прежде всего позаботиться об Алкиде. И едва она подошла к денщику, который вываживал Алкида, как словно из земли вырос старый Пилипенко со своею неразлучною Жучкою, чуть не погибшею при сожжении Зеленого моста, и добродушно, как-то отечески улыбаясь, заговорил скороговоркой и со свистом: еще под Фридлан-дом

он сгоряча наткнулся, как сам выражался, на "веретено" - так называл он французский штык - и потерял два передних зуба; а коренные он давно потерял на службе, на гнилых, с закалом и с хрустом, то есть с землею, сухарях.

– Ваше благородие! а я вам курочку раздобыл, - говорил он ласково и вынул из-под куртки курицу со свернутою головой.

Этот старый гусар, который недолюбливал молоденьких офицеров, барчат, матушкиных сынков, впервую кампанию косился сначала и на Дурову; но потом привязался к ней как-то отечески, как привязался давно и к своей Жучушке, и хотя Дурова перестала быть гусаром и "пошла в снегири" - так называли солдаты красногрудых уланов, - однако Пилипенко продолжал любить ее.

– Жирная, гладенькая курочка, - говорил он, выщипывая и раздувая перья своей жертвы, - желтая, как воск.

– Да где ты ее взял?
– спросила Дурова.
– На деревне поймал? Как же тебе не стыдно! Ведь это грабеж, мародерство...

– Какое, ваше благородие, миродерство?..
– добродушно оправдывался старый гусар.
– Она, эта курочка, дикая - она ничья.

– Как ничья?

– Да ничья, ваше благородие: хозяева все попрятались... Да и то сказать - завтра ее, эту курочку, все равно француз слопал бы, так уж лучше не доставайся ему.

Дурова сообразила, что Пилипенко был прав. Не одни куры попадут в руки французов!.. Все еще с угрызением совести, нерешительно, но она взяла курицу, тем больше что только теперь, на покое, она почувствовала давно сидевший в ней голод и вынула из кармана монетку, чтобы дать услужливому гусару.

– Зачем же, ваше благородие! За что обижать старика?
– обиженно заговорил гусар.
– Я не жид какой-нибудь - не торгую.

– Да как же, брат! А ты с чем же останешься? Пилипенко улыбнулся и из-под другой полы вынул петушка.

– У меня кочеток, ваше благородие.

Девушка засмеялась, обняла старика и пошла разыскивать Давыдова и Бурцева.

У Давыдова уже была раскинута палатка, и к нему собралось довольно большое общество офицеров, между которыми по обыкновению особенно бурлил Бурцев. Он требовал, чтобы веселая компания непременно располо

жилась вне палатки, под открытым небом, на траве и на ковре - "кто любит бабиться", - вокруг "эскадронного костра", как он выражался! Костер этот усердно разжигал денщик Давыдова, Рахметка, из сызранских татар, пренеутомимое узкоглазое, чернолицее существо. Бурцев, горячась и споря разом со всеми, без фуражки, с всклоченною головою, рылся что-то в костре.

– Бурцев! а Бурцев!
– смеялся дискантом массивный, хотя еще очень молодой, широкоплечий

драгунский офицер, тщательно выбритый и щеголевато одетый.
– Позволь, брат, припустить моего коня к твоей голове.

– А зачем тебе?
– не поворачивая головы, отвечал Бурцев.

– Да у тебя столько набилось сена в волоса, что на корм моему коню хватит, - отвечал драгун.

Все засмеялись. Бурцев приподнялся, прищурил левый глаз и стая ощупывать свою голову.

– А ведь и в самом деле, черт побери, сколько тут сена - прорва!

– Да оно у тебя растет там, - добавил драгун.

Бурцев, по-видимому, ощетинился. Оба глаза его прищурились, и он стал фертом, вызывающе глядя на Уса-ковского - так звали драгуна.

– Господа, послушайте!
– возвысил голос Бурцев.
– Мы с Усаковским меняемся головами: он берет мою с сеном в волосах, чтоб моим сеном накормить своего коня, а нам дает свою во щи... Ура! господа, мы сегодня щи едим со свежей капустой.

Снова кое-кто засмеялся, но Усаковский не обиделся, да и некогда было: все обратились к Дуровой, которая принесла курицу.

– Ай да Алексаша!
– торжествовал Бурцев.
– Сегодня у нас щи и жаркое из курицы... Эй, Рахметка! ску-би и потроши курицу на жаркое.
– Потом он покопал в костре и вынул оттуда пару печеных яиц.
– Это тебе, Алексаша... Денискины - у него скрал, - говорил он шепотом, но так, что все слышали.

Давыдов, который в это время отдавал приказания фельдфебелю, только улыбнулся на слова Бурцева. "Это за то, что он ночью лаялся", - пояснил последний.

Дурова хотела было свести разговор на то, что ее занимало в настоящем деле, то есть в каком положении находятся военные дела, что значит это отступление, когда будет дано сражение и т. п.,но Бурцев остановил ее:

– Охота тебе, Алексаша, такими пустяками заниматься! Это дело штабных. А когда придет пора драться - будем драться.

– Да куда мы идем?
– допытывалась Дурова.

– На богомолье, - процедил Давыдов: - к Смоленской Бояшей Матери.

– Верно, - пояснил Усаковский: - уж нас почти до Смоленска догнали.

Между тем поспел чай в походных чайниках. Рахметка, стоя над костром, в обеих руках держал по шомполу: на одном вздета была принесенная Дуровой курица, на другом - огромный гусь, раздобытый денщиком Бурцева. Нашлись и старые колбасы, еще виленские, "стара вудка" в плетенке, ром...

Вдруг невдалеке заревела корова... Все оглянулись и невольно расхохотались. Несколько гусар держали за рога неведомо откуда явившуюся корову - должно быть, бежала из лесу от хозяев, которые со скотом и имуществом спрятались в лесу, - а Бурцев, припав на корточки, усердно доил ее в жестяную манерку, постоянно ворча на гусар: "Да. держите же, черти, дьяволы!
– все проливаю..."

Через минуту он уже стоял перед Дуровой, держа манерку с парным молоком.

– Это Алексаше, сливки, - говорил он, щурясь левым глазом, - а нам Денискины сливочки, от египетской коровы.