Двенадцатый год
Шрифт:
– Да ты с ума сошел, Василий блаженный!
– говорил Тургенев, насильно усаживая около себя молодого поэта и не выпуская его руки из своих рук. Тебе ли соваться туда - тебе ли вступать в "злат стремень"? Твое дело - на Пегасе ездить, благо этого коня ты давно оседлал. А то на поди - кровь проливать за отечество? Поверь, друг, у иного чернила дороже для отечества, чем кровь героя... Погляди-ка на свои пальцы... Посмотрите, государи мои!
И Тургенев показал Карамзину и Крылову руку Жуковского, разжав его тонкие, длинные, как худощавого еврея,
– Смотрите - у него чернила на пальцах, поди, новую элегию строчит, а то и балладу, какого-нибудь этакого "Громобоя" - и вдруг на! Да так и Николай Михайлович бросит свою историю, и свои архивы, и своего кота виноват!
– академика Василия Миофагова - и пойдет против галлов, как его прадедушка, Цезарь - историк... Да и тот дурак был: сидел бы в Риме да строчил - эх, сколько бы написал хорошего!
– Да, - скромно заметил Карамзин, откидывая за ухо локон поседевшего виска: - но тогда бы не написал он своего "De bello gallico" ["Записки о галльской войне" (лат.)], а также "De moribus ger-manorum" ["О нравах германцев" (лат.)].
– А может, написал бы что-либо лучшее, - вмешался Крылов, освобождая подбородок от салфетки. Не люблю я этих войн; все это люди делают по глупости, точно нельзя иначе спеться... Ведь я же не дерусь с Палкиным, когда прихожу к нему завтракать: он меня накормит, а я ему заплачу - и дело в шляпе... А то на войне и поесть-то порядком не дадут - так оголтелые какие-то!
– все по глупости, резонту никакого не понимают...
– Именно, именно - резонту не понимают, - подтвердил Тургенев.
– Ну и пусть дерутся те, которые этого самого резонту не понимают - их еще много, непочатой угол, и долго еще много их будет... А таких, как ты, у нас немного; ты этот самый резонт понимаешь, и с тебя, братец, тово... взыщется: овому талант, овому два, овому шиш, а тебе - во!
– И Тургенев расставил руки, какое большое "во" дано Жуковскому.
Жуковский молчал, неверно, неловко и конфузливо теребя свой красный пояс.
– Однако прощай, Саша, мне пора, - сказал он наконец с легкой дрожью в голосе.
– Не забывай меня...
– Да что ты в самом деле! Я... я...
– и Тургенев вспыхнул: - это черт знает что такое!
– Так надо... так надо, - тихо, но настойчиво говорил Жуковский. Дети идут туда, женщины идут... Пока мы здесь барствовали, за нас билась девушка - пойми ты! девушка - в этом аду...
– Знаю я, что есть там одна сумасшедшая девка - тем хуже, тем стыднее для нашего века... этого еще недоставало! Девки воюют, да мы совсем этак одичаем.
– Нет, мы будем щи варить, а девки за нас воевать, - хладнокровно заметил Крылов.
– Не знаю, устояла ли бы великая армия этого корсиканца, если б против нее выслали этак тысячу-другую пышечек этаких, амурчиков в юбочках - наверное, передралась бы из-за этих цыпочек великая армия.
Тургенев засмеялся, хотя смех этот выходил каким-то насильственным.
– Иван Андреич сказал глубокую истину: рано ли, поздно ли,
– Не правда ли?
– Да, я тоже думаю, - тихо отвечал историк и еще более заморгал как бы от едкой архивной пыли.
– Гармония вселенной победила довременный хаос, люди победили свирепых зверей, кроткие победят злых, правда убьет ложь, красота - безобразие... К тому идет мир... Придет время, когда слово человека будет сильнее его самого и всех его пушек - недаром "в начале бе Слово"...
– А теперь раки, - пробурчал Крылов, просматривая карточку кушаньям.
– Эй, малый! порцию раков!
– мигнул он "малому".
– Нет, подай парочку порций, да рачки бы покрупней...
– Я уверен, - улыбнулся на эти слова Тургенев, - что эта девка, которая там будто бы сражается и о которой кричат вот уже пятый год, но которой никто не видал, - я уверен, что девка эта, если только ее не сочинил сам приятель мой, Дениска Давыдов, а то, может, и Бурцеву спьяну пригрезилось, что он видел не гусара, а девку в рейтузах, - я убежден, что эта девка надела на себя рейтузы с отчаянья от своего уродства, что рожа у нее анафемская.
Жуковский сидел так беспокойно, как будто бы ему неловко и тесно было в ополченском мундире, и будто бы сапоги жали, и будто бы жарко было и чего-то стыдно.
– Нет, Александр, ты ошибаешься, - по-прежнему
тихо возразил он.
– Панин, которого эта девочка - ей тогда, говорят, было не более семнадцати лет, - так Панин, которого она спасла от смерти в самом пылу битвы, говорил мне, что она очень миловидна, что небольшая рябоватосгь...
– Рябая форма!
– Вафельная доска!
– в один голос протянули и Тургенев и Крылов.
– Нет, нет, - защищался Жуковский: - маленькая рябоватость, говорит Панин, делает ее лицо еще милее, - загар ее красит, а глаза - дивные, невинные...
– Вот как у этого малого, - подсказал Крылов, глянув действительно в невинные, пустые глаза Гриши, который подавал раки и осклаблялся, что он всегда делал, с любовью прислуживая "доброму барину".
– Рачки-с первый сорт - галански...
– Галански... Сам ты гусь галанский, - передразнил малого неунывающий баснописец.
– А вот как-то ты француза будешь кормить галанскими раками...
– Хрансуза-с? какого это?
– встрепенулся малый.
– Не того ли, что мы когда-то в Мойке кстили?
– Нет, не того... А вон он сам идет на Москву, а оттуда и к нам, в Питер, пожалует. Тогда и служи ему - корми раками.
От этих слов точно ожгло малого. Он отшатнулся назад, тряхнул своими напомаженными волосами, перекинул салфетку из подмышки на плечо и весь покраснел.
– Нет уж, барин, ни в жисть этому не бывать, чтобы я да этому... нет, дудки!
– Какие, братец, дудки! Придет и возьмет Петербург вместе с твоим Палкиным. Может, уже Москву-то и взял... Вот этот барин едет туда сражаться с ним...