Двенадцатый год

Мордовцев Даниил Лукич

"Малый", который с того момента, как увидал в толпе знакомую фигуру Крылова, постоянного посетителя их трактира, держал свой рот осклабленным до ушей, при последних словах Крылова о буфете чуть не прыснул со смеху и потому зажал нос кулаком.

– Зверобой угодно?
– улыбнулась княгиня: она уже знала теперь, что "зверобой" - самое патриотическое вино.

– Зверобойцу-зверобойцу, княгинюшка!
– обрадовался Крылов.
– А... Гнедич! и ты за Рубикон стремишься? что бишь я! через Фермопилы пробираешься? Браво, храбрый Леонид*, достойный сын древней

Эллады!
– заговорил

он весело, увидав в толпе высокого, чопорно одетого, выбритого, тщательно прилизанного мужчину, пробиравшегося к буфету.

Это был Гнедич, длиннолицый, с длинным прямым носом мужчина, с украинским типом и выговором - знаменитый переводчик "Илиады" Гомера. Модный костюм его отличался безукоризненностью чистоты и покроя, которая особенно бросалась в глаза рядом с неряшливым, засаленным костюмом Крылова. Гнедич подошел к буфету.

– Имею честь рекомендовать древнего эллина, - продолжал болтать Крылов, который сегодня был особенно разговорчив: - Настоящий грек, доложу вам, кня-гинюшка, - "суть бо льстиви греци и до сего дни" - на язычок златоуст...

Речи из уст его вещих сладчайшие меда лиются...

– J'ai l'honneur... pardon... [Честь имею... извините... (франц.)] заторопилась княгиня, поправляя себя: - Я имею честь быть знакома с почтеннейшим Николаем Ивановичем.

Гнедич церемонно, совсем по-светски поклонился, Крылов в это время уплетал разом селедку и масло.

– Что вам угодно выпить и скушать?
– последовал стереотипный вопрос.

– Ему, ваше сиятельство, как древнему эллину - рюмочку нектару и тартинку с амврозией следует, - отвечал Крылов за Гнедича, накладывая себе на блюдечко икры.

– Из ваших прелестных ручек все будет нектар и амврозия, - топорно ссалонничал переводчик "Илиады", расшаркиваясь.

– Он, ваше сиятельство, воображает, что он ныне в Афинах, на олимпийских играх присутствует и любезничает с прекрасною Аспазиею, а себя воображает прекрасным Алкивиадом, - бормотал Крылов, усердно уписывая второе блюдечко икры, совсем позабыв, что он не в трактире у Палкина.

В это время, лавируя в толпе, какой-то молодой человек, любезно изгибаясь и забегая вперед, не отставал от высокого сгорбленного старика, одетого в толстое, на вате пальто со звездою.

– Ба-ба-ба!
– подмигнул Крылов княгине и Гнедичу: - Да тут совсем Парнасе у вас - извините, княгинюшка, за скверную рифму - вон и сам российский разбитый на ноги Пиндар ковыляет в бархатных валенках, а за ним и парнасский сторож...

Он замолчал и уткнулся в свое блюдечко. К буфету, жуя старческими губами и шурша по мокроватому песку бархатными сапогами, подходил Державин. За ним вьюном вился, улыбаясь негритянскими губами, Николай Иванович Греч, молодой писатель, подающий надежды, хотя еще неизвестно какие...

Державин любезно поздоровался с княгиней, говоря с ней таким голосом и с таким выражением лица, с каким обыкновенно заигрывают с детьми.

– О, княгиня! Вот не знают, кого послать против Бонапарта, - посылают одноглазого Кутузова... дело плохо... А вот паслали бы вас, княгиня, с такими глазками: вы бы разом подстрелили ими корсиканца, - шамкал он беззубым ртом, улыбаясь слезливыми глазами.

– О! вы большой ферлакур, Гаврило Романович!
– засмеялась княгиня. Mais... pardon, -

поправилась она: - Вас, я думаю, труднее победить, чем Наполеона... Что вам угодно будет выпить и скушать?
– Села она разом на своего конька.

– Выпить и скушать, сударыня...
– Он задумался, как будто забыл, что ему нужно было, а потом вспомнил: - Вот как блаженные памяти императрицы Великая Екатерина спросила меня однажды: чем тебя, говорит, Гаврило Романович, пожаловать - поместьем или звездой?
– я отвечал: и звездой, матушка государыня, и поместьем, коли ваша милость будет. А она и изволит ответствовать со своею ангельской улыбкою: "Я знала, говорит, что поэты любят звезды и сельскую природу с пастухами и пастушками" - и пожаловала мне вот сию звезду и вотчину.

Услыхав в сотый раз этот рассказ, Крылов не успел даже икру стереть с губ, положил на блюдо золотой (он съел не меньше как на червонец по трактирным ценам) и, шепнув княгине: "Остальное доплатит Зло-бин", затерся в толпе.

– Что ему, беззубому, тут кушать?
– говорил он, пробираясь с Гнедичем дальше.
– По его зубам тут ничего нет - ни даже манной кашки.

– А может, для старцев у хорошенькой княгини соска припасена, заметил Гнедич.

И приятели затерлись в толпе. А жующего свои губы Державина и улыбающегося отвислыми губами Греча сменили у буфета великосветские франты, с которыми княгине было, конечно, веселее, чем с неуклюжими литераторами. В это же время подошел и Уваров, тогда еще не граф и не министр народного просвещения, а только попечитель петербургского учебного округа, быстро делавший свою карьеру, благодаря своим способностям и такту. Он смотрел совсем еще молодым человеком. Под руку с ним шла девушка, уже знакомая нам по Москве, ученица Мерзлякова и тайная его страсть - Аннет Хомутова, барышня много развитее других своих светских знакомых и потому предпочитавшая общество ученых и литераторов. Заговорили тотчас о войне, о Наполеоне, о Смоленске, о том, кто убит, кто ранен, кто получил новое назначение. Выражали сомнение, чтобы Кутузов с его летами и ленью мог осилить такого борца, каков Наполеон.

– Не Кутузов осилит Наполеона, - заметил Уваров, стараясь выражаться точнее и потому медленно, как будто бы он говорил с кафедры.
– У Наполеона нет в мире противника, равного ему. Но Наполеона осилит Россия, русский народ во главе с обожаемым монархом. Вот страшный для всемирного победителя противник. Делил пророчит это великое дело нашему благодушному государю, говоря в своем прекрасном к нему обращении:

Sur le front de Louis tu mettras la couronne: Le sceptre le plus beau...

[На чело Людовика возложишь ты корону; Наилучший скипетр... (франц.)]

– Ax, ax!
– остановила его княгиня Волконская.
– Mais... pardon... вы, Сергей Семенович, говорите французскую поэзию... но извините французский язык... он... он изгнан теперь из... из... из порядочного общества, - с трудом договорила она по-русски.
– Я вас... я вас... puni... я вас штрафован)...

– Штрафую, княгиня, - поправил ее Уваров.
– И я охотно плачу штраф... Сколько прикажете?

– Сколько... сколько... велико ваше... преступление!
– Она даже ножкой топнула, произнося такое трудное русское слово - "преступление"!