Две десятины

Каронин-Петропавловский Николай Елпидифорович

Зять на нкоторое время задумался.

— Сёма!

— Что?

— Сдлай милость, не оставь старика. А бычокъ… пущай бычокъ идетъ теб по уговору.

— Что мн твой бычокъ? — заговорилъ торопливо Болотовъ. — Бычокъ для меня маловажная причина. Ты думаешь, я радъ? А спросилъ бы ты, сообразилъ, что такое есть для меня бычокъ? Какой въ немъ прокъ существуетъ?… Да ладно, такъ и быть, сродственнику удружить надо… А что касательно бычка, прямо я скажу теб, нтъ мн въ немъ корысти.

Дло было спшное, ждать Гаврил нельзя было и Болотовъ это понималъ и немедленно согласился, въ сопровожденіи тестя, идти къ Шипикину. Впрочемъ, Гаврило, какъ было ршено, не долженъ казать глазъ. Отправились.

Оба были возбуждены, хотя по разнымъ причинамъ: тесть думалъ о Шипикин, зять распредлялъ

мысленно части бычка на предстоящій базаръ. Эта была сложная умственная работа; требовалось сообразить бычка всего, до мелкихъ подробностей. Взять и заколоть скотину, потомъ свезти тушу на базаръ — это, конечно, дло не мудреное. Но Болотовъ изъ всего привыкъ извлекать часть пользы, хотя бы на грошъ, но пользы. Онъ думалъ о томъ, куда двать рожки, нельзя-ли извлечь пользу изъ копытъ? Точно также и шерсть теленка долго занимала его голову; онъ вспомнилъ, что изъ коровьей шерсти ткутъ половики, но отъ кого онъ это слыхалъ, гд покупаютъ такую шерсть, куда, въ какомъ вид ее надо представить — этого, хоть убей, онъ не могъ вспомнить. Онъ безпощадно ломалъ голову, но ничего не могъ придумать по всмъ этимъ вопросамъ. Онъ былъ самъ не радъ, что вс эти предметы лзли ему въ голову, мучили его, тмъ не мене, выбросить ихъ изъ своей головы былъ не въ силахъ, какъ какое-нибудь бсовское навожденіе. Таковъ ужь былъ характеръ его жизни. Какъ человкъ, одаренный отъ природы шустрымъ умомъ, онъ волей-неволей вчно искалъ предметовъ для размышленія и изобрталъ способы улучшить жизнь, побдить наготу свою и незащитность, возвыситься надъ окружающею темною бдностью, но какъ человкъ голый, живущій въ голой деревн, дошедшей до страшно пустой жизни, онъ, также волей-неволей, долженъ былъ пробавлять свой умъ пустяками и вертться между пустяшныхъ длъ. Разумется, пустяшныя дла могли дать ему барыша только по грошу каждое, и съ помощью ихъ нельзя серьезно скрасить свою жизнь, вслдствіе чего количество этихъ пустяшныхъ длъ розрослось у него непомрно. Онъ ршительно всмъ занимался; яйца, молоко, кожи, шерсть, свиная щетина — это только примръ; на самомъ же дл сфера его промышленности была необъятна.

И надъ каждымъ изъ этихъ пустяшныхъ длъ онъ задумывался, на всякую промышленность онъ тратилъ пропасть ума, изобртательности, ловкости, почти генія. Безошибочно можно сказать, что вся мозговая дятельность жителей описываемаго округа, весь прогрессъ мысли, все развитіе умственности шло именно въ этомъ направленіи. Выдумать грошовую промышленность, расширить количество грошовыхъ промышленностей — въ этомъ и состояло все умственное развитіе, добытое посл освобожденія изъ крпостного состоянія. Подобному направленію, впрочемъ, можетъ быть, въ значительной степени помогла старинная, обще-русская, прославленная, но на самомъ дл гнусная «смекалка», которая учитъ человка «на обух рожь молотить» и приспособляться къ самымъ отвратительнымъ гадостямъ.

Такъ они шли, думая каждый о своемъ дл, шли въ первое время молча, шли, обмниваясь безсознательными фразами. Путь былъ до Шипикина далекій, почти на цлую половину дня, и свободнаго времени для разговора такъ же, какъ и для молчанія, оставалось бездна. Гаврило смотрлъ подъ ноги, да такъ и шелъ, не поднимая головы, наклоненной книзу свинцовою думой, Болотовъ, напротивъ, здилъ глазами по сторонамъ, ни минуты не останавливая ихъ на какомъ-нибудь предмет, что, можетъ быть, зависло оттого, что онъ все продолжалъ распредлять части бычка, количество которыхъ разрослось до невроятнаго множества.

— Да, тутъ, братъ, бываетъ такъ, что и идти незачмъ — продолжалъ вслухъ свои размышленія Болотовъ, говоря все о томъ же бычк, хотя упоминать именно о немъ все какъ-то стыдился. — Со стороны, оно, конешно дло, выходитъ просто. Между же прочимъ, онъ тебя огретъ. Ты походи около него, да обнюхай, да сообрази, съ какой стороны подойти къ нему… Ежели же ты подойдешь не съ той стороны, да сунешься безъ всякаго соображенія, никакого толку не получишь. Разв какую ни на есть сущную бездлицу!

— Бездлицу, ужь это какъ есть! — сказалъ Гаврило тревожно.

— Про то и я говорю. Хлопотъ, хоть бы по горло, а интересу мало. И обидно, даже очень обидно!

— Врно.

Ужь если интересу мало, такъ какъ же не обидно? — отъ всей души согласился Гаврило.

— Ходишь-ходишь иной разъ, языкъ высунешь, голова кругомъ пойдетъ, да вдругъ возьметъ тебя зло, да такъ разгоришься, что плюнулъ бы на все и больше ничего. А почему? Интересу мало. Такъ и теперь: не очень-то одолжилъ ты меня! Иди вотъ, бги, верти хвостомъ, а интересу получишь бездлицу.

— Иной разъ ничего не получишь отъ него — это врно! — взволнованно проговорилъ Гаврило и не могъ скрыть ненависти. — А сладко говоритъ! Ужь мелетъ-мелетъ теб, думаешь: ну, слава Богу, дастъ, а глядишь — онъ тебя эдакъ ласково беретъ за плечо, да и пихаетъ въ дверь. Здоровъ точить лясы, чистый Іуда!

Зять, слушая Гаврилу, съ удивленіемъ смотрлъ на него. Ему стало очевидно что они говорили про разные предметы. Онъ обозлился.

— Да ты про кого говоришь? — спросилъ онъ вдругъ и злобно посмотрлъ на Гаврилу, который, въ свою очередь, пришелъ въ изумленіе.

— Я-то? Я про барина, про Шипикинскаго, — отвтилъ смущенно онъ.

— Эхъ, ты, головушка! Ушами ты слушалъ или… Я ему разсказываю про теленка, а онъ… эва куды!… Ты, братъ, уши-то шире разставляй, а то… Я ему свое, а онъ про Шипикинскаго барина, чудакъ!

Нкоторое время оба пшехода молчали, стыдясь взаимнаго непониманія, вина котораго, впрочемъ, ложилась на одного Гаврилу, потому что онъ одинъ былъ въ мучительномъ состояніи. Но Болотовъ быстро оправился отъ смущенія и продолжалъ описывать вс трудности своей неопредленной жизни. Гаврило сталъ слушать со вниманіемъ.

— Такъ вотъ я про то и говорю, про бычка-ли, про другое-ли что — все единственно, нигд покою нтъ, то-есть не только что интересу, а даже спокойствія не замчаешь, только и длай день-деньской, что бгай, какъ собака безъ хозяина. А все отчего? Оттого, что землю бросилъ. Теперь иной разъ и вернулся бы да ужь боязно, отвыкъ, даже страхъ какой-то…

— Что-жь это ты такъ?… Къ земл завсегда можно вернуться, отъ нея не уйдешь далеко.

— Да ужь заболтался… Нтъ у меня ужь никакой домашности, а заводить съизнова, тутъ и вку не хватитъ, — задумчиво возразилъ Болотовъ.

— Что-жь ты такъ? Вдь отъ меня ты отошелъ вполн хозяиномъ, отчего же ты не соблюлъ наслдства? Вдь мы раздлились по-божески? — спросилъ Гаврило.

— По-божески, — это врно. Ну, только у меня другія мысли были; не рука мн землепашество. Дло ужь теперь прошлое, скажу я теб по совсти: повришь или нтъ, скажу какъ передъ Богомъ, тоска меня взяла отъ этого самаго землепашества, и даже такая тоска, что, напримръ, кабакъ былъ первйшее удовольствіе для меня, такъ и тянетъ, такъ и тянетъ — вотъ ужь до какихъ предловъ дошло. Стало быть, отъ судьбы мн не велно заниматься хлбопашествомъ.

Болотовъ задумчиво говорилъ съ искреннею печалью; Гаврило уже съ величайшимъ вниманіемъ слушалъ.

— Такъ и спустилъ все хозяйство. Говорю теб, судьбы не было. Главное, отчего у меня тоска-то взялась? Мысль у меня была одна: утаить ничего нельзя, коль скоро ты землепашецъ есть — вотъ какая мысль забралась. Отъ этого самаго и бросилъ всю домашность. Какъ вспомнишь, бывало что все у тебя на виду, ничего припрятать для себя на черный день не можешь, все у тебя снаружи, приходи всякій и бери сколько угодно, какъ вспомнишь, что некуда теб схорониться, такъ и тоска. Возьму я, къ примру, себя въ теперешнемъ моемъ положеніи: какъ нтъ у меня никакой домашности, и, стало быть, взять у меня нечего, то никакой у меня тоски нтъ, заработаю я малую толику и сейчасъ денежки въ кармашекъ — чисто-благородно! приходи сейчасъ въ моемъ теперешнемъ положеніи староста, старшина, хоть самъ становой, и ежели я самъ расположиться не пожелаю и не выну денежки изъ кармашка, никто ничего не найдетъ. Первымъ дломъ: «Корова есть у тебя?» — «Никакъ нтъ». — «Овцы, телята, свиньи, по двору ходятъ?» — «Никакъ нтъ-съ». — «Лошадь есть?» — «Только и есть что одна». — «Значитъ, ничего у тебя нтъ?» — «Точно такъ, ваше благородіе». Коль скоро я денежки спряталъ, нежели не пожелаю самъ расплатиться, то у меня ничего снаружи нтъ и никакимъ образомъ ничего не добудутъ. Весь мой животъ въ монет, а монету кто же ползетъ считать?