Две десятины

Каронин-Петропавловский Николай Елпидифорович

— На душу? — спрашиваетъ Гаврило съ начинающеюся дрожью въ голос.

— А то какже! Тамъ, братъ, или ты сейчасъ изъ дому и ступай на вс четыре стороны, куда хошь, на тридцать-ли, на сорокъ-ли верстъ отъ своей деревни, и чтобы кто тебя остановилъ: стой, молъ, куда лзешь въ чужія мста? — тамъ этого нтъ. Хошь ты цлый день или, а до конца краю своей земли не достигнешь. Непроходимыя мста!

— Ужь будто… чай, враки?

— Ну, вотъ, стану я врать. Я самъ видалъ человка съ тхъ мстовъ въ город, своими глазами, какъ вотъ сейчасъ тебя; пріхалъ бумаги справить. Онъ мн все и разсказалъ. Да и видно сразу по рож, что мужикъ не нашъ, то-есть, прямо сказать, какъ передъ Богомъ, даже и не крестьянинъ, а шутъ его знаетъ, какой такой человкъ, какого роду: настоящая туша, пузо жирное, толстомордый, словно баринъ! Гляжу я это на него и думаю: есть же, молъ, такіе мужички на свт!… Да ежели эдакій верзила дастъ нашему жителю щелчка — Богу душу

отдастъ, потому что человкъ сытый, кормленный, хлбъ стъ блый, убоину жретъ вволю, а тутъ сидитъ нашъ-то какъ куликъ на болот и только думаетъ, какъ бы не помереть отъ нужды! Такъ вотъ — гляжу я на него и думаю. «А что, говорю, Степанъ Яковличъ, много въ вашихъ мстахъ угодья?» — «Угодья, говоритъ, у насъ, слава Богу, довольно». — «А какъ, говорю, къ примру?» — «Да десятинъ сорокъ, што-ли…» — «Стало быть, пропитаться вполн можно?». Смется!

— Такъ и сказалъ: сорокъ десятинъ? — спрашиваетъ Гаврило уже совершенно измнившимся голосомъ.

— Сорокъ-ли, пятдесятъ ли, тамъ этого не разбираютъ, потому что прямо сказать — конца краю нтъ.

Посл такого разговора Гаврило выглядитъ нкоторое время какъ бы помшаннымъ; такая въ немъ разжигается жадность, что онъ и словъ больше не въ состояніи подыскать. Вдругъ ему приходитъ на память настоящій его земляной надлъ, ничтожество котораго теперь ему ярко до очевидности, и онъ приходитъ въ отчаянную апатію. Слово «сорокъ» ржетъ его до нестерпимой боли, и въ немъ моментально выступаютъ самыя мрачныя чувства: зависть, ненасытность и отвращеніе къ своей жизни. Гаврило просто боялся вести такіе разговоры, потому что они, разжигая его преобладающую страсть, поселяли въ немъ страшное безпокойство.

— Безпремнно вретъ онъ! — успокоивалъ себя Гаврило, приписывая зятю способности безпутнаго лгуна.

Сама жизнь помогала ему успокоиваться, ежедневно засасывая его въ тину пустыхъ заботъ и не давая времени одуматься и размечтаться. Въ этомъ, пожалуй, и заключается разгадка того обстоятельства, что, никогда не получая никакихъ плодовъ, онъ продолжалъ пахать и сять, и все жаждалъ нахватать больше и больше десятинъ на свою шею, подъ какими угодно условіями. Каждый годъ это ему боле или мене удавалось и каждый годъ у него было по горло возни. Посл этого понятенъ тотъ испугъ и растерянность, когда онъ получилъ письмо отъ сына. Его положеніе въ самомъ дл было отчаянное.

Ивашку онъ послалъ за деньгами, чтобы снять въ аренду побольше земли у сосднихъ владльцевъ. Теперь у него не было ни денегъ, ни Ивашки. Время стояло горячее, большинство выхало уже въ поле пахать подъ яровое, а у него и земли нтъ! Правда, одну мірскую душу онъ засялъ еще прошлою осенью подъ озимое, надясь, что съ приходомъ весной Ивашки міръ согласится дать и еще одну душу подъ яровое, но, во-первыхъ, надежда на мірское согласіе значительно ослабвала посл письма Ивашки; во-вторыхъ, мірская душа была такъ ничтожна и плоха, что Гаврило оставлялъ ее въ полнйшемъ пренебреженіи. Удавалось ему получить и обработать ее — ладно, не удавалось — онъ позабывалъ про ея существованіе. Главная и всегдашняя забота его — это прихватить землишки со стороны, и ему каждый годъ, посл нсколькихъ неудачныхъ попытокъ, удавалось прихватить, но нынче нтъ. Ни одинъ изъ сосднихъ владльцевъ не далъ ему аренды. Вс осенью прогнали его безъ разговора; у каждаго было по горсти условій, которыми Гаврило предавался не на животъ, а на смерть владльцамъ, вслдствіе чего имъ было выгодне земли ему не давать, потому что онъ и безъ того будетъ работать цлое лто даромъ. Могъ бы онъ примазаться въ одной изъ компаній, которыя составлялись въ деревн спеціально для съемки земли въ аренду, но компаніи вс еще зимой составились, а для него мста не нашлось. Еще могъ бы онъ пойти къ богатому мужику Давыдову, арендовавшему крупные участки, и взять земли черезъ его руки, но это средство было также чистою смертью. Гаврило былъ по уши ему долженъ и уже не имлъ права ожидать съ его стороны снисхожденія; земли Давыдовъ завсегда далъ бы, но взамнъ того наслъ бы на Гаврилу и цлое лто клевалъ бы его, пока не выклевалъ бы весь долгъ, вс проценты на него и урожай съ данной десятины. Таковы были обстоятельства Гаврилы въ дл по полученіи отъ сына письма.

И нашелъ на него вотъ какой стихъ. Пришелъ онъ домой съ письмомъ на ладони и слъ. Сидитъ и хлопаетъ глазами. На вс вопросы и слова хозяйки, освободившейся отъ тяжелаго настроенія посл прочтенія письма, онъ отвчалъ молчаніемъ и нелпою улыбкой. Просидвъ такъ половину дня совершеннымъ истуканомъ, онъ положилъ письмо на божницу, пошелъ къ задней лавк, легъ и въ такомъ состояніи провелъ остальную часть дня. Наконецъ, это взорвало и хозяйку, и старуху; об он съ страшными упреками накинулись на Гаврилу. Всякаго дла по дому у него находилось по горло, «а у него вишь брюхо заболло… Плесну я вотъ на тебя кипяткомъ, такъ небось заразъ вскочишь».

Но разъ пришедшую хворь нельзя было вылчить такъ скоро и такими

простыми средствами. Гаврило вообще туго воспринималъ впечатлнія и медленно принималъ ршенія. * На другой день онъ принялся было ходить по дому и поправлять разныя вещи, которыхъ накопилось множество. Слдовало бы поправитъ телгу, у которой еще до зимы переломилась ось; мало было сходитъ къ кузнецу за лемехомъ, потомъ сходить на мельницу за отрубями для лошади на время пашни и проч. Все хозяйство громко вопіяло своимъ дряхлымъ видомъ. Наконецъ, самъ Гаврило къ этому времени обносился окончательно; у него остался только одинъ ветхій зипунъ, да и тотъ требовалъ починки, а обуви и пояса совсмъ не существовало; даже шапки, безъ которой ни одинъ крестьянинъ не ршился бы выхать въ поле, у Гаврилы не было или, лучше сказать, была, но въ невозможномъ состояніи, располосованная недавно щенками. Однимъ словомъ, Гаврил предстояла кипучая дятельность.

Однако, неожиданная хворь привела его въ изнеможеніе; онъ ни о чемъ не думалъ, руки его опускались, силъ не было. Началъ онъ сколачивать телгу и тесать ось. Тесалъ-тесалъ дерево и зарзалъ его, т.-е. сдлалъ изъ толстаго, дорого стоющаго дубоваго чурбашка тонкую палку, которая годится только собакъ гонять. Эта горькая неудача такъ обезкуражила его, что во весь этотъ день онъ не хотлъ приняться ни за что больше. Даже хозяйка перестала ругать его; она съ тревогой наблюдала за нимъ, выражая на своемъ лиц жалость. Пошатавшись по двору, Гаврило опять заслъ надолго въ изб и не разставался съ лавкой, хлопая глазами и нелпо улыбаясь. Хозяйка не на шутку перепугалась.

— Что я теб скажу, Иванычъ?… Пошелъ бы ты къ «управителю», авось и далъ бы. Такъ и такъ, молъ, ваше степенство, — ласковй этакъ скажи ему, — какъ вамъ, молъ, угодно, а одолжите землицы, сдлайте такую божескую милость… Какъ же не дастъ? Только попроси хорошенько. Ну молъ, завсегда съ преданностью къ вашему степенству… ужь явите божескую милость!… Умоляй его ласковостью: сахарный, голубчикъ! заступникъ нашъ милостивый! Не оставь погибать бднаго человка… И все такое прочее. Авось и дастъ, искаріотъ!

Не встртивъ со стороны Гаврилы ни возраженія, ни согласія, хозяйка замолчала, еще боле встревожась. Она посовтовала-было положить въ лвый сапогъ богородской травы, такъ какъ это помогаетъ укрощать гнвъ суроваго начальника, но и то сейчасъ должна была умолкнуть, вспомнивъ, что у мужа сапоговъ не было. Гаврило на вс рчи жены отвчалъ вздохомъ или чесалъ спину обими руками. Да и едва-ли онъ слышалъ что-нибудь изъ словъ хозяйки, поглощенный всецло своимъ горемъ. Изъ этого тяжелаго состоянія вывели его не слова, а нчто другое. Какъ-то къ вечеру онъ вышелъ на дворъ, машинально забрелъ подъ сарай и наткнулся на бурку, единственную и любимую имъ лошадь. Бурка жалобно заржалъ при вход; голоденъ былъ. Это сразу отрезвило Гаврилу. Его съ быстротой молніи поразила мысль, что Бурка его на всю зиму останется голоденъ. До сихъ поръ онъ берегъ и лелялъ свою лошадь такъ, какъ не хранилъ себя и свое здоровье; когда ему приходилось хать съ кладью, то самъ тащилъ возъ едва-ли меньше Бурки; самъ иногда голодалъ, но Бурка — никогда. Машинально къ Гаврил возвратились вс чувства — жалость, страхъ, энергія и жадность.

Былъ уже вечеръ, но это не остановило Гаврилу. Безъ шапки, босикомъ, въ одномъ драномъ зипун, онъ вышелъ изъ дому на поиски, самъ еще не зналъ куда. Онъ только дорогой принялся мучительно соображать, ломая голову, куда ему ринуться. Онъ шлепалъ босыми ногами по лужамъ и грязи, которая обдавала его ноги ледянымъ холодомъ, но чувствовалъ жаръ въ голов и выступавшій потъ во всемъ тл. Выйдя за околицу, онъ пріостановился, ломая голову, куда идти? А идти непремнно надо было, во что бы то ни стало, идти нынче, сейчасъ, чтобы взять пашни непремнно, подъ какими угодно условіями. Въ это время ударилъ колоколъ къ вечерн — и Гаврило поспшно перекрестился, въ одно и то же время обрадовавшись этому звону, который почему-то разомъ прекратилъ его невыносимое, головоломное мученіе, и испугавшись при воспоминаніи, что онъ уже около года не бывалъ въ церкви. «За то меня и наказываетъ Богъ, проклятаго!» — подумалъ онъ и пошелъ обратно въ деревню, по направленію къ церкви. Въ церковь онъ вошелъ тогда, когда уже началась служба. Впереди стояло нсколько старухъ, все остальное пространство церкви было пусто. Гаврило выбралъ ближайшій къ двери и самый темный уголъ, гд обыкновенно становились нищіе и калки; тамъ онъ притаился и молился. Онъ думалъ поставить свчку, но, взглянувъ на себя, удержался на мст; онъ былъ весь забрызганъ жидкою грязью, которая сидла пятнами на его зипун, покрывала толстымъ слоемъ его штаны, блестла, какъ вакса, на его лапахъ и образовала мокрые, скользкіе слды на полу, гд онъ стоялъ. Но ему не надо было свчки; онъ горячо, мучительно молился. Онъ зналъ одну только молитву: «Господи Іисусе! Помилуй меня, гршнаго!» — и ее одну шепталъ, крестясь и длая земные поклоны. Въ это мгновеніе одна у него была просьба — достать пашни. Его сердце кричало: земля, земля!