Две десятины

Каронин-Петропавловский Николай Елпидифорович

Когда Гаврило вышелъ изъ церкви, его оснила счастливая мысль идти къ Савос Быкову, котораго онъ увидалъ у попа на двор. На этотъ разъ и Савося Быковъ, отличавшійся безталанностью, былъ для него счастливою находкой; для Гаврилы важно было хоть за что-нибудь ухватиться и начать хотя бы съ Савоси Быкова. Послдній чистилъ дворъ у попа; земли онъ, конечно, не снялъ; нельзя-ли поэтому войти съ нимъ въ компанію? — думалъ Гаврило. Явившись на батюшкинъ дворъ, онъ засталъ Савосю въ полномъ вооруженіи: съ лопатой, съ вилами и метлой. Онъ уже около недли возилъ соръ, подрядившись вполн очистить Авгіевы конюшни; за что батюшка общалъ выдать

ему полпуда муки, десять фунтовъ крупы и 7 копекъ серебромъ. Савося, обезумвшій отъ такого случайнаго счастья, съ страшною энергіей возилъ со двора навозъ; около сорока возовъ уже стащилъ и торопился поскоре вывезти остальные сорокъ возовъ, заране предвкушая крупу.

— Чистишь? — спросилъ Гаврило, подходя къ нему.

— Ужь сорокъ возовъ стащилъ, — отвчалъ Савося.

— Ну, ладно. Я къ теб за дломъ, — и Гаврило разсказалъ ему свое положеніе. Сынъ его не пришелъ и не вернется никогда. Къ мірской земл его не пустятъ, да ея такая малость, что одно баловство. Капиталу у насъ нтъ… Шипикинскій баринъ не дастъ, Таракановскій баринъ протуритъ. Стало быть, пришла на меня бда. Прямо сказать, ложись въ могилу и засыпай себя землей!

Гаврило говорилъ словами отчаянія, но вся фигура его выражала ршимость и страшное напряженіе. Онъ какъ слъ по приход на кучу сора, такъ и остался неподвижнымъ. Глаза его сверкали, выражая гнвъ. Савося Быковъ сначала слушалъ его съ сочувствіемъ и спокойно, не понимая еще, съ какимъ дломъ къ нему обращался Гаврило.

— Ежели бы я одинъ приперся къ Таракановскому… да нтъ, лучше и не показывайся! — сказалъ Гаврило.

— И глазыньки не показывай, — подтвердилъ Савося.

— Не дастъ. Обругаетъ, обшельмуетъ, а не дастъ.

— Жидоморъ!

— Сейчасъ, какъ только явишься къ нему, онъ прямо въ книгу лзетъ. «А-аа! это ты Гаврило?» — спрашиваетъ.

— Лютъ! — согласился Савося, приходя постепенно въ возбужденное состояніе. Онъ припомнилъ свои многочисленныя похожденія у Таракановскаго барина.

— Особливо, ежели у меня долгъ, — продолжалъ Гаврило. — Долженъ же я ему за прошлую весну, да муки бралъ пудовъ эдакъ съ пять… Придешь теперь къ нему: за тобой числится восемьдесятъ цлковыхъ, скажетъ… А какіе восемьдесятъ цлковыхъ, неизвстно. Словно какъ бы коломъ ударитъ въ голову. Стоишь, какъ безумный. Ежели теперь я предъявлюсь къ нему, онъ перво-на-перво этимъ коломъ огретъ: подавай восемьдесятъ цлковыхъ! Ежели спросишь, какіе такіе восемьдесятъ цлковыхъ? — въ шею прогонитъ, а ежели посулишь уплатить — тоже въ шею.

— Не иначе, какъ въ шею! — подтвердилъ и Савося.

— Вотъ и пришелъ къ теб, Савося. Сдлай милость, пойдемъ сообща, чтобы разомъ… Нагрянемъ на него: ты съ одной стороны, я съ другой — не выдержитъ. Какъ ты полагаешь?

При этомъ предложеніи Савося Быковъ даже вздрогнулъ; сердце его ёкнуло отъ страха. Это Савос-то идти къ Таракановскому барину! Да онъ съ давнихъ поръ наводилъ на него страхъ однимъ своимъ именемъ, потому что именно этотъ баринъ и привелъ его къ краю погибели, запутавъ его и сдлавъ рабомъ своимъ. Савося прежде снималъ землю, работалъ и постепенно получилъ такое отвращеніе къ этой съемк и къ этой работ, что пугался всякій разъ, какъ только вспоминалъ о нихъ. Какое-то жуткое, хотя и безсознательное, чувство ныло въ немъ и сосало его всякій разъ, какъ онъ слышалъ имя таракановской усадьбы.

Конечно, Савося много былъ долженъ, такъ много, что не могъ выговорить цифру долга, и потому былъ

совершенно равнодушенъ къ ней, но его пугалъ не долгъ, не эта громадная, сумасшедшая цифра, а самая таракановская работа, таракановская земля, таракановскіе мировые судьи, — однимъ словомъ, все, что напоминало ему неволю, египетскія работы и рабскій хлбъ. И вотъ Гаврило предлагаетъ ему идти въ ненавистную усадьбу.

— Боюсь я! — сказалъ, наконецъ, Савося посл долгаго молчанія.

Гаврило не возражалъ. И ему стало вдругъ почему-то жутко. Оба молчали.

— Такъ не пойдешь?

— Слопаетъ онъ меня! — проговорилъ съ ужасомъ Савося. Потомъ Савося засуетился около навоза, ринувшись валить его на возъ съ удвоенною скоростью. Гаврило больше не прерывалъ его занятія, и если не вставалъ и не шелъ, то потому только, что не зналъ, куда теперь идти, что длать? Для него было только ясно, что онъ напрасно обратился къ Савос, даромъ потратилъ время.

Погруженный въ глубокую задумчивость, Гаврило, наконецъ, поднялся съ своего мста и собрался уходить. Но Савося еще нкоторое время задержалъ его.

— А что, Гаврило, ежели бы попросить у Таракановскаго хоть съ пудикъ? — спросилъ оживленно Савося.

— Не дастъ.

— Пожалуй, что оно такъ и выходитъ. Ну, а ты какъ пойдешь къ нему?

Гаврило съ мрачнымъ отчаяніемъ покачалъ головой.

— А ежели ты землишки достанешь, такъ ужь не забудь меня, позови пахать. Живо я это дло оборудую, вполн положись! А насчетъ того, что у меня у самого пахоты чуть-чуть, дня на два, такъ ты ужь мн доплати, какъ люди.

Гаврило молчалъ.

— Дашь полпудика — и то слава теб Господи. Скажу теб такъ, то-есть прямо выворочу съ корнемъ, врно теб говорю. А заплатишь, какъ люди.

Гаврило молчалъ.

— Мн хоть полпудика, да крупы чуть-чуть — и того довольно. Чай, тоже свои люди.

— Да нтъ у меня земли, пустомеля! Нтъ земли, пустая башка, нтъ! — крикнулъ съ глубокимъ волненіемъ въ голос Гаврило и зашагалъ прочь съ попова двора.

Къ Гаврил возвратилось сознаніе безнадежности. Къ кому теперь идти? По дорог у него стоялъ домикъ учителя, туда онъ и забрелъ, — забрелъ такъ себ, безъ дла, безъ опредленной мысли, съ смутнымъ желаніемъ поговорить, потому что одному ему страшно казалось остаться. Дйствительно, Гаврило зашелъ, посидлъ, поговорилъ, добродушіе учителя нсколько размягчило его боль. Кром того, учитель подалъ ему благой совтъ: попроситъ зятя снять на свое имя землю; зятю, Болотову, окрестные помщики врили больше, какъ человку довольно состоятельному. Гаврило и самъ удивлялся, какъ не пришла ему въ голову такая мысль: снять землю на чужое имя! Пусть земля пройдетъ хоть черезъ сотню рукъ, лишь бы она ему досталась. А что она ему достанется, за это онъ ручается головой, и онъ поколетъ, а ужь землю достанетъ.

Гаврило высказалъ это съ сдержаннымъ гнвомъ и съ явнымъ волненіемъ. Онъ преображался въ такія минуты, когда говорилъ или занимался дорогимъ дломъ. Этотъ невзрачный человкъ, ободранный, выщипанный, безъ шапки и съ голыми ногами, покраснвшими отъ ледяной стужи, какъ гусиныя лапы, удивительно, какъ этотъ пугливый крестьянинъ вдругъ превращался въ задумчиваго или взволнованнаго, умнаго или гнвнаго человка, въ которомъ вдругъ начинаютъ свтить человческія черты.

— Ужь я добуду! — шепталъ Гаврило, и въ томъ мст, гд онъ сидлъ, учитель увидалъ дв горящія точки, но самого Гаврилы не было видно среди сумерокъ вечера.