Две десятины
Шрифт:
— Никто не ползетъ. А землепашцу… — возразилъ было Гаврило.
— А у землепашца весь животъ снаружи. Во-первыхъ, скотина, ужь это мало-мало, ежели есть одна лошаденка, да коровенка, да три овцы, ужь это бдно. У меня было въ ту пору дв лошади, дв коровы съ телкой, семь овецъ, такъ вотъ какъ пустишь ихъ по двору, такъ даже у самого глаза разгорятся, а не то, что у чужого человка. Отъ этого самаго и тоска пошла… Вдь нельзя спрятать всю домашность въ карманъ, вся она снаружи; въ глаза хлещетъ. Случилось однажды: такая тоска меня взяла, что я взялъ, да и прогналъ всю скотину въ лсъ, чтобы то-есть схоронить ее. Вотъ хорошо. Прогналъ это я и сейчасъ вижу — валятъ ко мн на дворъ описатели: старшина, староста и прочіе другіе, — ну, я вышелъ изъ избы и довольно равнодушно смотрю. «Гд, спрашиваютъ, у тебя скотина?» Я и говорю: «Такъ и такъ, коя подохла, кою украли и ничего у меня нтъ; ежели
— Слыхалъ въ ту пору что-то, — отвчалъ Гаврило.
— Было, все было. Эхъ, да что объ этомъ поминать! — съ досадой кончилъ Болотовъ, какъ будто отгоняя отъ себя какія-то темныя воспоминанія.
Нсколько минутъ оба пшехода молчали.
— Съ этой поры и пошло, значитъ? — спросилъ, наконецъ, Гаврило.
— Съ этого и пошло. Главное, эта самая мысль зачала меня мучить: спрятать ничего нельзя. И все мн кажется, что домашностью связанъ я по рукамъ и ногамъ; подобно рабу я у нея… И началъ я пущать все сквозь рукъ; бдность, и до того опаршивлъ, до той степени ужь дошло, что хоть надвай кошель, да или съ Христовымъ именемъ для ради кусковъ. Ну, однако, Богъ не допустилъ, спасъ, милостивый, не далъ въ конецъ погибнуть. Сталъ я понемногу промышлять и теперь вотъ живу по мелочи.
— Землепашество поршилъ совсмъ?
— То-то, что судьбы нтъ. Начни я опять заниматься, и пойдутъ мысли, знаю ужь я! Да и кой шутъ въ теперешнемъ моемъ положеніи приневолитъ къ землепашеству, ежели копйку, какая она ни на есть, сберечь въ карман легче? Хочу я ее показать — хорошо, а не хочу, ежели по случаю собственной нужды, не объявить и не объявлю, потому вдь я самъ знаю, когда могу и когда нтъ отдавать копйку. Время ужь нынче такое воровское: кто что увидитъ, тотъ то и тащить, а кто съумлъ во-время копйку спрятать, тому ничего, жить можно. Да кабы ежели мн еще земли-то полагалось, а то одна душа, стало быть, нтъ никакой возможности мараться, вдь я уже все сообразилъ. Ну, однако, сильно беретъ меня раздумье насчетъ земли!
— А что? — спросилъ съ живостью Гаврило.
— Думаю, что насчетъ земли чего не будетъ-ли. Меня и беретъ раздумье, заниматься-ли хлбопашествомъ, или ужь лучше бросить это дло, потому какъ нтъ судьбы…
Внутреннее состояніе двухъ пшеходовъ совершенно перемнилось. Гаврило былъ взволнованъ, Болотовъ сталъ равнодушенъ. Послднія свои замчанія онъ сболтнулъ такъ, отъ нечего длать, нисколько не вря своимъ словамъ, и вралъ потому, что на самомъ дл давно уже и не думалъ объ этомъ предмет, сдлавшемся для него чуждымъ и непонятнымъ. Между тмъ, это вскользь сказанное замчаніе вызвало цлую душевную бурю въ Гаврил. Онъ что-то вдругъ сталъ припоминать… и припомнилъ. Прошлое, забытое въ продолженіе долгой пустяшной жизни, не позволявшей отдохнуть ни минуты, сразу вернулось, заполонило всю голову бдняги и заставило забыть и Шипикина, и бычка, и дв десятины, и все, что за минуту передъ тмъ казалось ему важнымъ. Гаврило съ какимъ-то ожесточеніемъ запустилъ об пятерни въ волосы, поскребъ съ шумомъ голову и опустилъ руки.
Когда они подходили къ усадьб Шипикина, Гаврило уже оправился отъ нахлынувшихъ на него мыслей. Передъ нимъ снова стоялъ вопросъ жизни и смерти: «дастъ или не дастъ?» Гаврило снова ужасался и, когда они совсмъ подошли къ усадьб, онъ выразилъ на лиц и словахъ величайшій испугъ. «Не дастъ!» — ршилъ, заране подготовляя себя къ самому худшему. Зять успокоилъ его. Только просилъ не казать глазъ барину, который тогда, ежели откроется обманъ, дйствительно ужь не дастъ. Въ виду этого, Болотовъ даже посовтовалъ Гаврил совсмъ отойти прочь, спрятаться куда-нибудь. Гаврило на все былъ согласенъ, хоть бы въ землю провалиться на время переговоровъ съ бариномъ, и ушелъ.
Невдалек отъ самаго дома стоялъ снной сарай, двери его были, въ счастію, отворены, людей вблизи не было. и Гаврило зашелъ туда. Босыя ноги его сильно озябли, да и самъ онъ весь чувствовалъ необходимость обогрться, потому что на улиц стояла слякоть — шелъ не то дождь, не то снгъ, а врне — какіе-то помои лились съ неба. Весна еще не установилась. Чтобы отдохнуть
Наконецъ, Гаврило увидалъ зятя выходящимъ изъ дому и вылзъ изъ сна. Однако, всти были не утшительны. Шипикинъ далъ одну десятину. Гаврило, выслушавъ разсказъ зятя, разгорячился. «Да вдь я-жь теб говорилъ, чтобы дв десятины!» — кричалъ Гаврило. — «Да куды теб дв, ежели и одна-то теб не по сил, потому за нее ты долженъ убрать дв десятины травы, да десятину льну, ежели и одна-то теб житья не дастъ, хоть пропадай!» — кричалъ, въ свою очередь, зять. — «Да вдь мн же надо дв!» — «Ну вотъ толкуй тутъ съ нимъ… Да какъ же можно дв, когда теб и отъ одной-то, можно сказать, мученическая кончина придетъ?» — и зять, говоря это, еще разъ повторилъ варварскія условія: убрать дв десятины лугу, десятину льну и во время, мсяцъ спустя посл уборки хлба, заплатить громадную арендную плату; если же десятина льну и дв десятины травы своевременно не будутъ убраны, то хлба Гаврил не видать, какъ ушей; баринъ прямо сказалъ, что въ этомъ случа до снятой десятины онъ не подпуститъ Гаврилу на десять верстъ… «На, вотъ, смотри записку, тутъ все написано», — сказалъ зять и подалъ бумажку Гаврил.
Болотовъ былъ правъ; дйствительно, отъ такихъ условій можно было принять мученическую кончину; при этомъ Гиврило еще отдавался живьемъ въ новыя руки, въ руки зятя, отнын зять его былъ кредиторомъ. Но Гаврило упрямо стоялъ на своемъ. Взять шипикинскую десятину онъ согласился, узнавъ мсто, гд она будетъ отведена ему, помялъ въ рукахъ записку, но мысль попользоваться еще гд-нибудь десятинкой не покидала его: это желаніе даже упорне теперь засло въ немъ. Онъ простился съ зятемъ, сказавъ, что въ деревню не вернется, и попросилъ у него три копйки на хлбъ. Посл этого онъ пошелъ прямымъ путемъ къ Таракановскому барину. По дорог къ деревн, лежавшей на его пути, онъ купилъ на три копйки полкоровая хлба и принялся сть на ходу, не останавливаясь ни на мгновеніе и все ускоряя шагъ, который перешелъ въ рысь. Онъ трусилъ, грызъ коровай и думалъ. Думалъ онъ о томъ, какими неправдами еще ухватить одну десятину у Таракановскаго барина, которому онъ уже давно не показывалъ глазъ? Для него было ясно, что тотъ надругается, прогонитъ, а потомъ черезъ мирового приневолитъ къ работ за нескончаемые долги.
Вс опасенія Гаврилы сбылись въ точности. Но «управитель» на этотъ разъ сталъ ругаться, когда Гаврило поймалъ его у крыльца, и даже не взглянулъ на него, а только махнулъ рукой, что означало: «убирайся!» Ему хотлось пить чай. Гаврило, однако, не упалъ духомъ; разъ что-нибудь втемяшилось ему въ голову, никакія уже сцены не могли выбить изъ него ршенной мысли. Теперь онъ ршилъ намозолить глаза управляющему — и намозолилъ. Черезъ часъ управляющій вышелъ опять на дворъ, чтобы сдлать вечернія распоряженія, но куда онъ только ни шелъ, Гаврило слдовалъ за нимъ, не близко, а издали, на почтительномъ разстояніи. Управляющій спустился къ рк, гд строили лодку, — Гаврило за нимъ; управляющій зашелъ въ коровье стойло — Гаврило остановился близь прясла и наблюдалъ за нимъ сквозь щели. Управляющій остановится — и Гаврило также встанетъ, какъ вкопанный, и вперитъ глаза. Управляющій, ничего не видя, чувствовалъ, что за нимъ слдятъ. «Отчего онъ безъ шапки и безъ сапогъ?» — подумалъ почему-то управляющій, и ему сдлалось неловко. Онъ могъ бы прогнать этого «страннаго мужиченка», но отчего-то не длалъ этого. Напротивъ, онъ старался не оглядываться назадъ, не видть и можетъ быть, въ первый разъ не ршился прямо взглянуть въ глаза оборвышу. Все продолжая ходить по усадьб, онъ чувствовалъ, что его спину прожигаютъ два глаза, какъ зажигательныя стекла, — чрезвычайно непріятное ощущеніе! Онъ круто повернулся къ преслдователю и взглянулъ прямо въ лицо ему.
— Теб что нужно? — взволнованно спросилъ управляющій, и не то съ гнвомъ, не то со страхомъ оглядывалъ «страннаго мужиченка» безъ шапки и безъ сапогъ и забрызганнаго грязью.
— Да все насчетъ давишняго… Сдлайте милость, дайте хоть десятинку! — проговорилъ задумчиво Гаврило.
— Какъ звать?
— Меня то-есть? Да Гаврило Налимовъ, какъ же еще!
— Изъ какой деревни?
Гавридо сказалъ. Онъ говорилъ совершенно спокойно. Въ эту минуту онъ сознавалъ, что съ нимъ ничего не подлаешь и что никакія угрозы, слова и мученія ничего теперь для него не значатъ.