Двадцатые годы
Шрифт:
Тут пришлепала босая Надежда.
— Айдате ужинать!
Вера Васильевна заторопилась:
— Идем, идем…
Вышли в сени. Славушка свернул в галерейку.
— Ты куда?
— Я сейчас.
Во дворе тихо. Слышно, как жуют жвачку коровы. Серебряный полумесяц повис в небе. Над избой Ореховых тонким столбиком клубится дым.
Зайти к Кольке, что ли? Славушка медленно идет в сторону Ореховых. Но так и не заходит. Колька не развеет тоску. Через овраг мерцает огонек. В школе. У Никитина. Читает или ужинает. А дальше
И вдруг ощущение одиночества тает. Ничто не изменилось. Только вспыхнул костер. Далеко-далеко. Где-то в поле. То вспыхивает, то угасает. Там люди. Что-то делают, зачем-то жгут. Греются, готовят ужин… Люди в ночи! И мальчику уже не так одиноко.
Славушка возвращается. На кухне горят две коптилки.
— Ну, наследник-цесаревич… — говорит Павел Федорович.
Вера Васильевна тревожно смотрит на сына.
— Куда ты пропал?
— Так…
— Наложить пшенника? — спрашивает Надежда. — Али молочка нацедить?
Ночью ему не спится.
— Слава, почему ты не спишь?
— Я сплю, мама…
Он мысленно перелистывает страницы книг, герои которых находили выход из самых безвыходных положений. Вспомнился какой-то роман об индейцах. Не то Майн Рид, не то Купер… Белые поселенцы в походе, идут изгонять индейцев с насиженной земли. Те подготовили засаду. Неожиданно поселенцы сворачивают в обход противника. Это становится известным двум индейским юношам. Они опережают колонну белокожих и разжигают среди прерии костры. Захватчики, думая, что перед ними индейское войско, меняют план и направляются как раз туда, где их поджидает засада…
Утром Славушка встает раньше всех.
— Ты куда?
— Надо.
На этот раз он заходит к Ореховым.
— Колька, пошли!
— Кудай-то? — спрашивает его мать.
— Яблоки перебирать…
Пустить Кольку перебирать яблоки она согласна.
Выходят из избы.
— Чего?
— Есть дело. Созовешь всех ребят: Саньку, Сеньку, Костю… А я в Семичастную. Соберетесь у школы.
Пришли многие, толклись перед крыльцом.
Прибежал Славушка.
— Пошли в сад…
Расположились под лиственницей, расселись прямо на земле, на зеленом прозрачном коврике, нежная хвоя начинала уже осыпаться.
— Чего там?
Надо помешать деникинцам уйти от возмездия. Как это объяснить?
— Красная Армия преследует деникинцев, откатываются они… Нашего села не минуют. В степь бегут, а надо не пустить в степь…
— Как же ты их не пустишь? — насмешливо спрашивает Терешкин.
— Если подойдут ночью, разожжем за селом костры, испугать надо, будто обошли их красные части. Они сдрейфят…
— Так они и сдрейфили!
— Так они ж в панике… Почему не попробовать?
Ребята насупленно молчат.
— Что нам стоит? — взмолился Слава. — Сгорит омет соломы… Ну зря сгорит. Ну и что?
— Какие-то у тебя несообразные выдумки, — осудил Славушку Терешкин.
— Степан
— Что говорил? — недоверчиво спрашивает Терешкин.
— Что белые попытаются миновать железную дорогу. Им выгоднее уходить степью…
— А мы-то при чем?
Славушка резко повернулся к Терешкину.
— А при том, что мы не в стороне…
Замысел Славушкин не очень ясен ребятам, да ему и самому не все ясно, но где-то в глубине души он чувствует, что в поворотные моменты истории никто не смеет оставаться в стороне.
— В порядке комсомольской дисциплины… — задумчиво произносит Славушка. — Но в данном случае я никого не неволю. Комсомольцы сами должны понимать…
— А здесь не все комсомольцы…
— Вот они и докажут, способны ли быть комсомольцами… — Он сразу же переходит к практическим указаниям: — Вечером, после ужина, собраться у кладбища…
— Чего ты командуешь? — обидчиво спрашивает Терешкин. Он старше всех, тон Славушки его раздражает.
— Вовсе не командую, а кто не хочет, может не приходить.
— Нет, я на погост не пойду! — говорит Сенька Карпов. — Куда хотите, только не на погост.
«Действительно, — думает Славушка, — кладбища забоятся, надо менять место сбора…»
— Пожалуйста, — предлагает он, — пусть у мельницы. У селезневской мельницы. А теперь расходитесь.
Он смотрит ребятам вслед, вечером выяснится, кто за и кто против революции. Он готов молиться хоть богу, хоть черту, лишь бы хоть как-то узнать о движении деникинских частей.
«Силен большевистский бог!»
Ох, до чего Быстров любит эту фразу! Занарядят лошадей пахать вдовам зябь, а тут дождь — не поворачивать же, вышли в поле, и вдруг ветер разогнал тучи… Силен большевистский бог! Собрались в Барановку, проверить кулацкие закрома, как ни таились, слух опередил продотряд, успели спрятать, ссыпали зерно кучей, прикрыли брезентом, обложили дерном, а тут дождь смыл землю… Силен большевистский бог!
Ведь это только предположение, что белые дойдут до Успенского. Лучше не думать о неудаче. Лучше поломать голову, как украсть спички. Спички — редкость, в иных домах обходятся одной спичкой в день, разожгут печь, а потом от уголька — и закурить и засветить. Павел Федорович прячет спички в лавке, над конторкой, в жестянке из-под печенья «Жорж Борман».
Славушка слоняется по двору. Со скучающим видом.
— Ты чего? — осведомляется Павел Федорович.
— Ничего. Жду ребят. Пойдем репетировать.
— Чего репетировать? — раздражается Павел Федорович. — Устроят вам белые спектакль, перепорют всех перед школой. Может, собьем масло?
— Непременно… — соглашается Славушка, отказаться неудобно, масло он тоже ест. — Если ненадолго…
Павел Федорович открывает лавку и собирает маслобойку, Надежда носит из погреба ведра, сливок не наберется и полбочки, Славушка начинает крутить…