Двадцатые годы
Шрифт:
Он крутит медленно, не торопится, его сменяет Надежда, но у ней множество дел, Павел Федорович отпускает ее, сменяет сам, затем опять зовет Славушку:
— Покрути, пойду резки коровам накрошу.
Славушка крутит, крутит, Павел Федорович зовет жену, они уходят в сарай. На полчаса, а то и на час, если Марье Софроновне вздумается вздремнуть на соломе. Славушка раскручивает бочку и бросает, та крутится по инерции. Разом, через прилавок. Жестянка на месте. Коробки со спичками наверняка пересчитаны, берут их только Павел Федорович и Марья Софроновна. Сколько
В дверях Павел Федорович.
— Устал?
Заглядывает в стеклянный глазок, на стекле осели крупинки. Сейчас позовет Надежду, и они вместе начнут выбирать масло.
— Теперь беги на свою репетицию, спасибо.
За ужином Слава сообщает:
— Я иду в ночное.
— Какое ночное? — изумляется Вера Васильевна, даже она понимает, что в конце октября лошадей не пасут в поле.
— Будем картошку печь, — объясняет Славушка.
«Ох уж мне эти романы, — думает Вера Васильевна. — Игра в романтику. Тайны, приключения, заговоры. Так вот они играют и в свой комсомол. А потом их расстреливают. Не понимают, что это не игра. Но никого не остановить. Такой возраст. Такое время».
— Можно взять картошки?
Вопрос обращен не к матери, к Павлу Федоровичу.
Мальчик набирает в карманы картошки…
— Надень фуфайку, — бросает вслед Вера Васильевна.
Колька ждет Славушку на улице.
— Богатые, — не без зависти говорит Колька. — Долго ужинаете.
Мальчики огородами пробираются к селезневской мельнице.
Темно. Пустынно. Лишь гавкают кое-где псы. Небо затянуто тучами, поэтому еще темнее. Ни звезд, ни огней.
— Как думаешь, придут? — нерешительно спрашивает Славушка.
— А почему не прийти? — отвечает Колька.
Тень мельницы. Деревянные крылья загораживают мальчиков от посторонних глаз. Кто стоит, а кто сидит. Утром было восемнадцать, сейчас одиннадцать. Не пришло двое комсомольцев. Вот когда проверяются люди, думает Славушка…
— Пошли, товарищи, — командует он. — Не шуметь, разговаривать шепотом…
— А почему шепотом?
— Ведь это же война!
Мимо риг, мимо скирд, все дальше в поле. Выходят на дорогу. Уходят от села версты за четыре. Далеко-далеко впереди Малоархангельск. Позади Скворчее, Залегощь, Новосиль. Оттуда и следует ждать белых.
Темно. В поле чернеют ометы обмолоченной соломы.
— Ребята! Запалить костры по всему полю. Как можно больше. Вот спички. Разделимся по трое. По числу коробков. Мы с Колькой вдвоем. Берите из ометов солому и зажигайте.
Роздал спички, похлопал кого-то по плечу…
— Заметите кого, — предупреждает Славушка, — убегайте.
Он с Колькой подходит к омету. Дождя нет. Дует ветер. В соломе что-то все время шуршит. Даже пискнуло. Мыши заняты своими делами. Мальчики поднатужились, солома слежалась, плохо поддается их усилиям. Надергали целый ворох, разнесли по полю.
Неподалеку вспыхнул костер. Потом
— Подкладывай! — кричит Колька.
Опять побежали за соломой к омету.
— Постой, — сказал Славушка. — Влезь, посмотри в сторону Туровца.
Не так-то просто влезть на скользкий омет. Омет высок. Колька повисает и снова съезжает на плечи Славушки. Кое-как, с помощью подоткнутой под омет жерди, забрался наверх.
— Видишь? — спрашивает Славушка.
— В такой темноте увидишь! — насмешливо отзывается Колька.
— А ты смотри.
— "Смотри"! — передразнивает Колька. — Под носом у себя ничего не видно…
Кто-то из ребят что-то крикнул. Славушка обернулся, слов не разобрал. Костры полыхают по всему полю. Желтые, веселые, но ребятам не до смеха, скорее страшно, хотя никто не рискует признаться.
Желтые блики метались по полю, отсвечивали даже облака.
— Идут, идут! — вдруг негромко закричал Колька. — Ей-богу!
— Кто идет?
— А кто его знает! — ответил Колька. — Движется что-то по дороге за селом. Точно змея. И что-то везут. Как на похоронах.
Славушке становится страшно. Но только на минуту. Костры горят. Где тускло, где ярко, но горят. Он не знает, что произойдет дальше. Не знает, куда поползет змея. Не знает, есть ли в этих кострах смысл! Но зажгли они костры в срок.
Силен большевистский бог, думает он. Неизвестно, получится ли что из этой затеи, но костры они зажгли в срок.
— Колька? — позвал он.
— Чего? — Колька соскользнул с омета. — Пошли подбросим соломки!
— Силен большевистский бог, — сказал не без хвастовства Славушка. — Хоть мы и не верим в бога.
Много-много лет спустя, вспоминая об этой необыкновенной осени, Славушка не мог твердо сказать, случилось ли все это наяву или то был только сон, страница из какого-то исторического романа…
Мечта и действительность.
Действительно ли все произошло так, как сохранилось в памяти, или то была только мечта, с течением времени ставшая в сознании явью?
История шла своим ходом, игра успенских подростков на ход истории никак не влияла, главный смысл того, что происходило, заключался в том, что сами подростки ощущали свою сопричастность с историей.
Отступавшие деникинцы или, точнее, какая-то их воинская часть свернула в сторону железной дороги не потому, что испугалась костров, загоревшихся осенней ночью в далеком поле. Но на формирование поколения, к которому принадлежали Славушка и его сверстники, сознание того, что от каждого их поступка зависит ход истории, влияло, конечно, чрезвычайно. Все они чувствовали себя Архимедами, обретшими точку опоры для того, чтобы перевернуть мир! И в общем-то были правы. «Дайте нам организацию революционеров — и мы перевернем Россию», — сказал Ленин. А Ознобишин с товарищами и принадлежали как раз к этой организации, которая начинала переворачивать Россию…