Двадцатые годы

Овалов Лев Сергеевич

Варвара Михайловна зло посмотрела на сестру. Потеряла сына, а теперь сама лезет в петлю.

— Ты слушай, слушай лучше, — строго сказала Варвара Михайловна. — Помолчи, пожалуйста.

— Ты ужасно прозаична, Барб, — ответила Наталья Михайловна. — Иногда форма важнее содержания.

— Вас арестуют, — сказал Быстров.

— За что?

— Мужики не поверят, что у вас не все дома! Раз послали сына к белым, начнут ждать возвращения деникинцев… Насколько же труднее будет собирать хлеб!

— Слушай, —

повторила Варвара Михайловна.

— О, ты пойдешь к ним в учительницы, — не без колкости произнесла Наталья Михайловна.

— Вас я как-нибудь защищу, — сказал Быстров Варваре Михайловне. — А с этой…

Хотел назвать Наталью Михайловну дурой и не смог, есть в ней что-то, что позволяло уважать ее, даже когда она делала глупости.

— Пеняйте теперь на себя…

Наталья Михайловна привстала, угроз не боялась, но сожаление Быстрова ее подавляло.

— Куда вы?

— За вашим дураком!

— Вы хотите его спасти?

— Наказать!

— Но это я виновата…

— Вы обманули меня! Поверил в ваше благоразумие…

Бойцы отряда на конях ждали Быстрова возле дома.

Он спустился с крыльца, пошевелил носком сапога опавшие листья.

— Митя! Трюхает наш князек, вот какое дело. Нельзя его отпустить. В семнадцать годов полагается отвечать за свои проступки.

Еремеев согласно кивнул.

— Догоним…

— Мы к Ливнам подадимся, там обозы у белых. Придержим. А ты возьми с собой Логунова, и Славу прихвати, куда его тащить к Ливнам, завезешь домой, и догоняй!

Алеша Корсунский не торопился на своей кобылке. Ехать-то он ехал, но куда? К кому? Не очень-то отдавал он себе отчет, куда едет…

Вот он и трусил на своей вороной кобылке с притороченным к седлу саквояжиком и со свертком домашних пирожков.

Еремеев и Логунов ехали побыстрее. Алеше неясна цель путешествия, а им во что бы то ни стало нужно Алешу догнать.

Лошаденки у них похуже, чем у Алеши, но неслись они во всю прыть! Грязь комьями летит во все стороны. Славушка плетется далеко позади, обижается на Быстрова за то, что не взял с собой к Ливнам.

За Барановкой увидели всадника.

— Он?

Подстегнули лошадок.

— Он?!

Еремеев поднялся в стременах и заорал во всю силу своих легких:

— Эй ты, паразит!

Алеша услышал крик, обернулся и… совершил непоправимую ошибку. Может быть, испугался, может быть, оскорбился, но вместо того, чтобы остановиться, он, напротив, хлестнул свою кобылку, и та рванула вперед.

Тогда остановился Еремеев. Лошадь его притомилась, а княжеская бежала куда как резво, можно и не догнать.

Еремеев тронул товарища за плечо.

— Логунов! Гляди внимательнее!

— Он! Он!

Еремеев спрыгнул на землю, поставил свою лошадку поперек дороги, положил для верности винтовку на седло, взял на мушку

голову в светлой фуражке, прицелился, — господи, благослови! — и спустил курок.

Вороная кобылка остановилась.

Еремеев вскочил в седло и подъехал к убитому.

Алеша висел вниз головой, бледный, чистолицый и как будто удивленный, что все так быстро кончилось.

— Убит при попытке к бегству, — беззлобно сказал Еремеев. — Помоги, Логунов.

Они приподняли убитого, приторочили покрепче к седлу и повернули обратно.

— Не мы их, так они нас, — сказал Еремеев. — Не родись красив, а родись счастлив… Славка! Один до Успенского доедешь?

— Почему ж не доехать…

— Вот и я так думаю. Нам тоже время терять нечего, подадимся к Ливнам, там обозы у белых.

Смутная надежда, что Еремеев захватит его с собой, развеялась.

— Лошадь отдашь Григорию, он знает, куда отвести. — Придержал мальчика за плечо. — И вот что: если будут спрашивать насчет князька, сам видел, не догнали бы мы его, ушел бы.

35

Славушка не заметил, как добрался до Успенского. Переехал Озерну, поднялся в гору, остановился перед сторожкой.

Недавно здесь стояла виселица. И Алеша и Савушкин погибли удивительно нелепо. Савушкин вообще ни в чем не был виноват, да и Алеша мог бы жить. Жестокость? Да. Но есть жестокость необходимая, и есть жестокость ненужная…

Славушка крикнул:

— Дядя Гриша!

Он тут же застучал култышкой, появлению Славушки нисколько не удивился, будто тот отлучался на какой-нибудь час и не дальше Кукуевки.

— Прибыл?

— Велели лошадь тебе отдать.

Взял повод и сразу повел лошадь куда-то на село, а Славушка, точно и вправду отлучался всего на какой-нибудь час, пошел домой.

Мама дома, пожалуй, для него это главное. А мама даже не поцеловала, только погладила по руке.

— А Петя?

Петя, как всегда, при деле, вместе с Федосеем вспахивает зябь. И все остальные на месте. Павел Федорович ходит да позвякивает ключами; Марья Софроновна на кухне рядом с Надеждой, то редьки себе натрет, то за капусткой пошлет, пьет рассол корец за корцом, привередничает; Прасковья Егоровна лежит, задыхается, немытая, неприбранная, сводит с ней счеты невестка.

Вера Васильевна пыталась взять на себя заботу о свекрови, принесла таз, ведро воды, мочалку. Марья Софроновна вывела невестку из комнаты.

— Мамашу предоставьте мне, вам с ней не справиться.

— Не пачкайтесь, — поддержал Павел Федорович жену. — Федор вернется, не простит, если позволю вам грязь подбирать…

Не подпустили Веру Васильевну к свекрови.

На селе тишина безвременья, точно все замерло перед приближающимися событиями, и нарушалась она только мелкими происшествиями.