Душница

Аренев Владимир

— Как не уходит?!

— Стала, подпёрла стенку, разговаривает по рации.

— Бли-и-ин…

— Что говорит?

— Тише вы! Говорит: «хорошо, прослежу». Это, наверное, за нами проследит.

— Ясно, что за нами, за кем же ещё.

Настя отошла от двери и села на стол.

— Что будем делать?

Лебедь подумал с полминуты. Пожал плечами:

— А что делаем в школе? Проситься в туалет. Раскрывай свой рюкзак, бум готовиться к операции «Прорыв».

Они перепаковали мяч с дедовым шаром в Сашкину сумку,

выглядела та теперь подозрительно пухлой, но что делать.

— Тётка надвое не разорвётся. Значит, будет шанс отвлечь её внимание, — успокоил Лебедь. — Теперь так… — Он разложил на столе ворох своих листов, что-то разглядывал, хмыкал. — Нет, — пробормотал, — конечно, это здесь не отрисовали. Блин. Но если прикинуть… «Мысль проницает всякие препоны»! В общем, — поднял он голову, ты, Зимина, идёшь с ним. Тётку отвлекать. Скажешь: живот заболел.

— И долго нам отсиживаться?

— Тебе — до упора. А тебе, Турухтун, — пока она не заманит тётку в женский. Если я всё правильно себе представляю, в туалете должен быть общий предбанник…

— Чего там представлять? — удивился Сашка. — Я там был раньше. Так и есть.

— Хм… Ну класс! А где-то сбоку дверь в служебные помещения? А? Ну, в общем, на месте разберёшься.

— С чем разбираться?!

— Коридор, балда ты, служебный. Значит, не заблокирован. Найдёшь лестницу, поднимешься этажом выше, а оттуда — в обычные помещения и на балкон. Только быстро, пока они там не сообразили что к чему. А сообразят они, — добавил Лебедь, хмуро глядя на сумку, из которой по-прежнему доносилась дедова песня, — сообразят они скоро.

* * *

— Что? Что ты говоришь? Сильно болит? О, Боже ты мой… — Зашуршали по кафелю тапочки. — Мальчик, ты как?

— Я в порядке, — сказал Сашка. — Вы за меня не беспокойтесь, я скоро. Вы Настей займитесь. Она с утра говорила, что живот крутит. А мы её предупреждали, чтобы не покупала тот пирожок.

Тётка шумно и безнадёжно вздохнула. Она, подумал Сашка, сейчас сама грохнется в обморок. Вот цирк.

— Жди меня здесь, я сейчас, хорошо? Тебе самому здесь ходить нельзя. Нельзя, да.

Сашка пообещал, что не будет.

Открыл сумку и взял в руки мяч — и едва не отдёрнул руки. Ощущение было как от лёгкого удара током.

Шар вибрировал. И пел. Пел!

Сашка прижался губами к липкому кожаному боку.

— Деда, ты не волнуйся. Я тебя обязательно отсюда вытащу. И отсюда, и вообще. Слышишь? Ты только потерпи, хорошо? Это я не ради мамы; просто нельзя, чтобы такое делали с человеком, я только сейчас это понял. Ещё немного, деда. Потерпи.

Услышал ли дед? Стал ли петь хоть чуточку тише? Сашка не знал.

А время шло.

Он положил мяч в сумку, забросил её на плечо. Осторожно повернул ручку и выглянул в предбанник: пустое, залитое ледяным светом пространство. Слева два зеркала, умывальники, мусорный бачок. Пахнет земляничным освежителем.

— Господи,

девочка, просто открой мне!.. — доносилось из-за двери напротив. — Ну как я могу помочь, если…

Он на цыпочках подошёл к двери справа («Служебное помещение. Посторонним вход запрещён!»). Не заперто. Узкий проход, какие-то стеллажи, вёдра, швабра, пластиковые бутылки с моющим средством.

— Ну вот, молодец, что открыла… Выглядишь ты вполне…

Гневно зазвонил мобильный.

Сашка полсекунды стоял, будто заяц в свете фар летящего на него автомобиля. Потом метнулся внутрь, запер дверь и — вперёд по проходу. Сзади забарабанила тётка Аннушка, молча и яростно, рванула ручку.

Сашка наконец догадался сбросить звонок, проход закончился, тут была ещё одна дверь, заставленная всяким барахлом, он в две минуты раздвинул все эти веники, картонные ящики, тряпьё, отпер, выскочил… Лестничная площадка. Снизу — неясный шум. Хватаясь рукой за скользкий пластик перил — наверх.

Шар, торжествуя, пел.

Пропустив этажа три, Сашка ввалился в очередную подсобку, споткнулся и полетел, выставив перед собой руки, прямо на стеллаж. Что-то загрохотало, закапало. Вскочил, перепрыгнул, добрался до двери.

Туалет. Никого.

Мобильный опять зазвонил, он опять нажал «отбой» и, зачем-то пригладив волосы, вышел в коридор к мемориям.

Мягкий свет, шорох невидимых мёртвых голосов. Пауза — и тишина взорвалась криками.

Дед продолжал петь.

Балкон, сказал себе Сашка, найти балкон и не паниковать. Они тут сами все будут сейчас носиться как угорелые. Я смогу, успею.

Истерично завизжал звонок-сирена. Сашка побежал — коридор изгибался плавной дугой, по обе стороны темнели дверные проёмы, из некоторых удивлённо выглядывали люди. Вдруг — развилка, на стене — указатели: к лифту, к мемориям, к внешней дуге коридора, к хранилищу.

К внешней дуге. Впереди заметил высокие стеклянные двери. Не заперты.

Выскочил — и тут же попятился, захлёбываясь от тугого, стылого ветра. Внизу виден был сразу весь Парк — словно поле, расчерченное на клетки для какой-нибудь сложной игры. Линии — нити душеловов, все — слишком далеко. Неопасны.

— Получилось, — прошептал Сашка. — Получилось…

Он упал на одно колено, поставил сумку на пол и догадался наконец посмотреть по сторонам. Никого. Справа балкон уходил вниз, слева — загибаясь, тянулся кверху. Он охватывал всю башню тугой узорчатой лентой, сжимал, словно пружина. По идее, любой, если бы захотел, мог подняться или спуститься по нему пешком, но на деле всегда какая-нибудь секция была в лесах. Душницу бесконечно подновляли, восстанавливали, улучшали…

Здесь лесов не было — и не было сетки, предохраняющей от случайного падения. За всю историю душницы никто ни разу не пытался, выпрыгнув с балкона, свести счёты с жизнью. Здесь не полуостров, здесь заботятся о душе.