Душница

Аренев Владимир

— Ты ведь давно хотел на море, — сказала мама. — А в этом году у нас с папой отпуска совпадают. Вот все втроём и полетим, сразу после твоих экзаменов.

— Но… Мам… А как же… откуда?..

— Видишь, он у нас и правда взрослый, — кивнул отец. — Деньги, сына, — часть гонорара. Нашёлся издатель для дедушкиных рукописей. Будет полное собрание сочинений, академическое!

— Вы же с мамой сами говорили, что Антон-Григорьичу доверять нельзя.

— А он тут ни при чём. Это политикам надо сказать спасибо. Сам ведь знаешь, тема полуострова опять стала актуальной. Следовательно,

и дедушкины стихи.

— Думаешь, он бы хотел… так?..

Отец положил руку ему на плечо.

— Сложно сказать. Я надеюсь, когда-нибудь он сам ответит на этот вопрос. С другой стороны — разве должны мы были отказываться от такого предложения? Полное, академическое…

— Почему вы мне раньше не сказали?

— Я до последнего не был уверен. Только сегодня подписали договор.

— И все черновики вы отдадите им?

Мама покачала головой:

— Только копии, это наше условие. Всё будет в порядке, сына. Всё — как надо.

Позже, в постели, глядя в потолок, расчерченный на квадраты светом уличного фонаря, Сашка вспоминал своё выступление. Как он заявил: «Моего деда всегда пытались использовать. Повстанцы, миротворцы, власти, критики…»

Раз за разом прокручивал одни и те же свои слова.

Вспоминал слова отца, матери. Вспоминал незнакомца. «Ты уже наказан, и это… это слишком, даже для тебя».

Где-то совсем рядом молча, как дедов шар, ожидало понимание.

* * *

В школе их собрали в актовом зале и каждому выдали по диплому. Сашке с Курдиным — ещё и грамоты. Долго хлопали, говорили глупости.

Курдин был мрачен, язвителен, нелюдим. На переменке окоротил Вадю, который начал зубоскалить про причёску классной, — и ухромал во двор.

— Совсем зазнался, — хмыкнул Лебедь. — Перечитался, небось, дедовых архивов. «Чванливый победитель, не забудь, и над тобой когда-нибудь взметнётся фортуны меч!..».

На лавочке Курдин сидел, чуть вывернув ногу, чтобы не сгибать. Сашка небрежно плюхнулся рядом.

— Дома влетело?

— Так… — сказал Курдин, помолчав. — Ерунда. Победителей не судят. А твои что?

— Гордятся, блин.

— Везучий ты, Турухтун…

Сашка неопределённо пожал плечами. Посидели молча, наблюдая за младшаками, гасавшими с мячом по спортплощадке.

— Слушай, — решился наконец Сашка. — Есть одно дело…

Прямо перед их ногами в луже шалели воробьи. Сашка говорил, а сам не сводил с них взгляда.

Курдин выслушал молча, ни разу не перебил.

— Зачем? — спросил хмуро. — Зачем тебе?..

— Надо.

Со спортплощадки прилетел мяч, вспугнул воробьёв. Те порскнули на ветку и оттуда лихо, по-птичьи бранились на горе-футболистов. Курдин поднялся и, примерившись, запульнул мяч младшакам.

— Почему я? — спросил, не оглядываясь. Сашка даже не сразу догадался, что это он к нему обращается.

— А ты не проболтаешься — вот почему.

— Уверен?

Сашка не ответил.

Прозвенел звонок.

— Так подумаешь?

— Знаешь, почему я вообще взялся писать про деда? Я же его сначала не воспринимал. Дед для меня был отдельно, шарик — отдельно. Он лежал у себя в комнате,

приехали врачи, потом вынесли из комнаты шарик — а он так и остался лежать на постели. Никакой связи. — Курдин обернулся и посмотрел на Сашку. — А после того случая — ну, когда ты полез драться, — я вдруг услышал его. Впервые. И понял, что это действительно он. Ну, просто вот как если бы дед попал в катастрофу или тяжело заболел и стал… вот таким. Мне было стыдно, Турухтун, — признался он после паузы. — Вот почему я полез во всё это: дневники, архивы. Ну и мама… ты сам видел. Она же такой не была. Думаю, она тоже не верила, что шарик — это он. А потом услышала его и…

Сашка ждал. Покраснев до ушей.

— В общем, — сказал Курдин, — приноси. Разберёмся.

Им дали задание на каникулы и наконец отпустили. Сашка дожидался Настю во дворе, прокручивая в голове разные варианты того, как сказать про лето. И потом всё продолжал прокручивать, даже в маршрутке.

— Ты сегодня какой-то странный.

— А? Извини, я просто…

— Что «просто»?

Он молчал и смотрел на экран, висевший над водительским местом. Обычное дело, по таким крутили рекламу и городские новости. Сейчас как раз речь шла о дружественном визите одного из представителей Временного Комитета. Мол, визит завершается, министр отбывает на полуостров, поскольку неотложные дела требуют его присутствия…

Показали, как министр с двумя помощниками идёт вдоль выстроившихся гвардейцев и поднимается по трапу. Под музыку — наверное, под гимн новой автономии.

Сашка, конечно, узнал мелодию. В последние месяцы он слышал её слишком часто, в основном по ночам.

На полсекунды крупным планом мелькнуло лицо. Даже шрам, змейкой ускользающий в седину над виском.

Настя взглянула на экран слишком поздно, когда уже показывали другой сюжет.

— Слушай, — вспомнил Сашка, — может, ты в курсе. Как переводится слово «атар`ин»?

— Вообще-то по-разному, зависит от контекста. Тебе зачем?

— Да у деда в записях встречал пару раз.

— Чаще всего так называли приёмного отца или просто человека, который старше по возрасту и на которого равняются.

— Типа учителя?

— Но только не школьного, а такого, знаешь… по жизни.

— А «ту пропэйлоча»?

— Может, «ту пропэйлоч-ар»? Тогда — «ты прощён». Тоже у деда в записях нашёл?

— Тоже… Настя, — решился он наконец, — тут такое дело.

— Молодые люди, — встряла тётка, топтавшаяся у них за спиной и с сопением перекладывавшая сумку из руки в руку, — вы сходите? А то стали, понимаешь… ни пройти, ни проехать!

Не дожидаясь ответа, она начала протискиваться между ними, работая плечом как тараном.

От остановки шли, смеясь и обсуждая таких вот… таранистых и горластых. Но шутки были какие-то вялые, словно размороженные овощи.

— Я уезжаю, — сказал Сашка, когда пересекали аллею. — Летом; родители купили путёвку.

Настя какое-то время молчала, просто шла рядом, крепко сжав его ладонь своей.

Впереди на лавочке, подстелив газетку, мостился ветхий старик. Хмуро поглядел на них и за чем-то полез в карман куртки.