Духолов
Шрифт:
— Ты… — выдавил Жарило. — Ты, малец, соображаешь, что сейчас…
— Эй, — сказал Бран медленно. Лоб у здоровяка собрался в тяжёлую складку, и стало видно, что в Бране всё-таки два метра роста и плечи в дверной проём. — Эй, ты чего? Ты камни крашеные нам впарить хотел? За серебро?
— Я не… — Жарило начал сгребать камешки обратно в мешочек, причём руки у него тряслись, и пара камней укатилась под прилавок. — Это недоразумение! Это другая партия! Меня самого обманули, я пострадавшая сторона, я…
— Ты — пострадавшая сторона, — согласился я. — Это,
Жарило подобрал последний камень, дёрнул шнурок мешочка зубами, потому что пальцы не слушались, и попятился к двери, не сводя с меня глаз. И тут я разглядел то, что раньше прятала пёстрая расцветка халата. На бархатном мешочке, у самого узла витого шнурка, мелкими жёлтыми стежками была вышита гончая в круге. Та самая, что красовалась утром на жилетках троицы из переулка. На пороге он остановился и нашёл в себе достоинство для прощальной реплики.
— Вы ещё пожалеете, — пообещал Жарило, брызгая слюной. — Оба. И мастер ваш тоже. Жарило не забывает.
— Жарило не забывает тырить краску для заборов, — уточнил я. — Это я уже понял.
Дверь хлопнула так, что зазвенели жестянки на новой полке. Сладкий приторный дух остался висеть в лавке, к счастью постепенно растворяясь в привычном запахе сухих трав.
Гончая в круге на мешочке барыги. Жилетки в переулке. Скучающий парень с семечками у колодца. Три встречи за одно утро складывались в картину, которая мне не нравилась: Ищейки прощупывали нашу лавку с разных сторон — силой, наглостью, обманом, по очереди, как простукивают забор в поисках слабой доски. Сегодня доска не поддалась. Только тот, кто ищет слабину так старательно, редко останавливается после первой неудачи.
Бран медленно сел на табурет у прилавка. Табурет под здоровяком крякнул.
— Лука, — сказал Бран виновато. — Я ж чуть не…
— Не чуть, — утешил я. — Я бы тебе не дал.
— Спасибо, — серьёзно сказал Бран.
— Не за что. Лучше скажи, как ты вообще про «Колодец» додумался.
Бран немедленно засиял заново и начал объяснять про бревно, в которое он, оказывается, переписал руну с потолочной балки в собственном сарае, перепутав верх с низом, потому что смотрел на балку лёжа.
Я слушал вполуха и думал о том, что день складывается интересно: за одно утро меня успели прижать в переулке, отпугнуть местных гопников магическим пылесосом и попытаться продать ведро речной гальки по серебряному за штуку. Если такими темпами пойдёт до вечера, к ужину я успею пережить пожар, наводнение и сватовство.
Велес пришёл часом позже.
Я услышал его шаги ещё с улицы. Узнал их по особому ритму, с которым мастер вступал в собственную лавку: два неровных шага, пауза, скрип половицы у порога. Сегодня к ритму прибавилась тяжесть. Велес вошёл, сутулясь, и я сразу понял, что у мастера был трудный день. Возможно, куда труднее моего.
На плече у Велеса лежал длинный свёрток, обмотанный плотной серой тканью и перевязанный накрест бечевой. Свёрток мастер придерживал обеими руками, бережно, как держат не груз, а пациента. Под глазами у Велеса легли тени, на сапогах
— Мастер Велес, — начал я, — у нас тут…
Велес поднял ладонь коротким жестом, который означал «потом». Поставил свёрток на рабочий стол, сам пошёл к двери и аккуратно задвинул засов. После этого подошёл к окну и опустил холщовую штору, какую обычно опускал только на ночь.
Я переглянулся с Браном. Бран перестал улыбаться.
— Мастер, — спросил я ровно, — всё в порядке?
Велес сел на свой высокий табурет у стола. Опёрся локтями. Помолчал. Потом потёр ладонью лицо снизу вверх — жест уставшего человека, который собирается с мыслями перед тем, как сказать вслух то, что давно сидит в голове.
— Наша лавка, парни, — медленно сказал Велес. — В плачевном состоянии.
Бран издал какой-то звук. Не вопрос, а что-то похожее на «эм?». Я молчал.
— У меня долги перед Магистратом, — продолжал Велес, глядя в стол. — Так уж вышло… Накопились за зиму, когда были перебои с поставками. Цены на материалы для оберегов, которые я уже обязан был сделать по авансу, взлетели, а своих запасов у меня не было. Пришлось покупать втридорога и работать себе в убыток, где не сумел договориться с клиентами. А потом новых заказов почти не было, и долг только рос и рос…
Мастер тяжело выдохнул и принялся тереть шрам на переносице.
— Я тянул, перезанимал, обещал. Дотянул до того, что в Магистрате на меня смотрят уже не как на мастера, а как на статью в реестре. Если до конца месяца я не закрою сумму, лавку опечатают. Инструмент уйдёт за долги, вывеску снимут. Меня самого в работный дом… скорее всего, не сошлют, староват уже, хоть с этим, наверное, повезло. А вот вас обоих запросто бы отправили, так что запомните слова старого пья… мастера, не берите кредиты!
Бран сглотнул. У Брана было простое, открытое лицо, и на нём отчётливо проступила взрослая, нехорошая тревога.
Я молчал. В голове у меня в этот момент шёл быстрый, привычный подсчёт — сколько у бабки Званы отложено на жизнь, на сколько хватит этой заначки при моём заработке подмастерья, и как этот расчёт меняется, если меня из этой лавки выкинут на улицу. Расчёт получался плохой.
— Но, — сказал Велес и поднял глаза. — У нас есть заказ. Один. Который закроет всё разом.
Велес положил ладони на серый свёрток и развязал бечевку. Ткань разошлась двумя половинками, как занавес, и под ней оказалась кость.
Я невольно подался вперёд.
Кость была длинная, в локоть с лишним, изогнутой плавной дугой, какая бывает у крупных рёбер. Цвет был белый, но не обычный белый кости, выцветшей на солнце, а тёплый, изнутри светящийся белый, какой бывает у хорошего фарфора, когда сквозь него просвечивает свеча. По поверхности шли тончайшие серебристые прожилки, почти прозрачные, складывающиеся в узор, который явно был не нарисован, а вырос изнутри. Я мысленно потянулся к кости тем же лёгким касанием, каким час назад трогал крашеный булыжник, и сразу отдёрнулся.