Дуэль в Кабуле
Шрифт:
Салтыков выпросил у курьера газеты для просмотра, и Виткевич впервые увидел свое имя на страницах печати.
— Теперь вы, Иван Викторович, всесветная знаменитость! — воскликнул Салтыков. — Вас можно за деньги показывать. Благородные лорды перессорились из-за вас — чуть не до драки. Посудите сами. Виконт Эбердин говорит виконту Мельбурну, что он врет, а виконт Мельбурн отвечает виконту Эбердину: — Сами вы врете…
Салтыков любил посмеяться… Но Виткевичу было не до шуток: он, если не понял разумом, то чутьем почувствовал, что ничего
В Москве Ян получил неожиданное, но веское подтверждение своих предчувствий.
В тот год весна была ранняя. В конце апреля все бульвары пышно зеленели, на улицах продавали много цветов. Небо было ласково-голубое, радостное…
Виткевич и Салтыков подкатили к «Дрездену» — гостинице напротив дома генерал-губернатора на Тверской.
Помывшись и переодевшись с дороги, путники спустились в большой зал гостиничного ресторана.
Не успели они заказать плотный завтрак, как в зал вошли два человека, громко разговаривая по-английски. Виткевич оглянулся и узнал в одном из вошедших мистера Джеймсона.
Перовский уже исполнил задуманное, и миссионеры были выдворены из Оренбурга. Джеймсон направлялся в Петербург к послу, чтобы жаловаться и требовать восстановления миссии.
«Чего ему тут нужно?» — подумал Виткевич, не знавший об уничтожении шпионского гнезда на берегах Урала.
Джеймсон мельком оглядел немногочисленных посетителей ресторана и увидел Виткевича. Никак не ожидал он встретить в Москве человека, который так много досадил Британии и из-за которого ему, Джеймсон у, немало попало: почему не умел вовремя обезвредить столь опасного противника…
Крупными шагами подойдя к столу, за которым сидел Ян, Джеймсон широко раздвинул рот в улыбке, протянул руку, сказал по-русски:
— Как отрадно на чужой сторонушке найти земляка! Виткевич привстал, пожал руку Джеймсону, сказал Салтыкову:
— Князь, вот мистер Джеймсон, глава Евангелической миссии в Оренбурге.
— Бывший глава бывшей миссии, сэр, — прервал его англичанин. — Миссию мы закрыли…
— Князь Салтыков, мой приятель, — закончил взаимное представление Виткевич, и Джеймсон в свою очередь представил своего спутника как секретаря миссии Уильямса.
Настала пауза. Приглашать англичан к своему стелу не хотелось. Англичане же не отходили.
— Садитесь, пожалуйста, с нами, — разрядил неловкую паузу Салтыков, и Джеймсон проворно опустился на стул, а за ним и не проронивший ни слова секретарь.
Завтракали молча… Виткевич незаметно вглядывался в Уильямса. Что-то неуловимо знакомое было в его облике… Где-то видел его Ян. Но где он мог ранее встречать этого чопорного, словно аршин проглотившего англичанина; безукоризненный пробор на голове, распушенные шелковистые бакенбарды, длинные усы — нет, все было незнакомо.
Вдруг вспомнились глаза — голубые, холодные, с острым сверлящим взором, длинные пальцы, все время в движении, как щупальца…
И
«Не может быть. Таинственный туркмен, старик-погонщик верблюдов и вдруг… чистокровный бритт! Вот разгадка тайны», — пронеслось в голове Яна…
«Туркмен» почувствовал себя не очень уверенно под взглядом Виткевича, передернул плечами и, наконец, раскрыл рот, чтобы сказать, обращаясь к русским:
— Я восхищен, я потрясен: древняя Москва, священный Кремль… Я здесь в сердце матушки России…
— Ваш соотечественник, капитан Конноли, — сказал Салтыков, — кстати, я с ним знаком, в Лондоне виделись; да, так капитан Конноли, побывавши в Москве, обругал «древнюю священную столицу»…
Джеймсон выдавил на лице кривую улыбку, а Уильямс энергично замотал головой:
— Артур Конноли мой друг, мы вместе учились в Эддискомбе… Он любит Россию, он мне много говорил о ней, о Москве.
Виткевич усмехнулся. Уильямс еще горячее продолжал:
— Россия и Англия! Как много у них общего: ваш Кремль, наш Тоуэр…
После завтрака, вернувшись в свой номер, Виткевич сказал Салтыкову, что этот Уильямс — опаснейший британский тайный агент…
— Мне кажется, он за мной охотился там, в пустынных степях Туркестана. И вот судьба свела нас в Москве. Ну, теперь он от меня не отстанет…
8
В Петербурге Николай читал депешу Поццо ди Бор-го о «систематической враждебности против России», составляющей сущность политики Пальмерстона. Нессельроде сопроводил депешу своей докладной запиской, в которой доказывал, что Поццо ди Борго видит положение в чрезмерно мрачном свете.
Царь написал на записке;
«Я разделяю ваше мнение, мой любезный друг, но полезно быть осторожным, и если сумасшествие — ибо это так — довело бы Англию до желания вступить в бой с моими войсками в пустынях Персии, я уповаю на бога и на храбрость наших войск, чтобы заставить их в этом раскаяться».
Затем Нессельроде представил Николаю депешу Дюгамеля о прибытии в Тегеран посла из Кабула с письмом Дост Мухаммеда к русскому императору. Это было то самое письмо, о котором сообщал еще раньше Виткевич и текст которого уже знаком читателю.
Прочтя перевод письма Дост Мухаммеда, царь недовольно его отбросил:
— Вот что натворил этот Симонич! Помогать эмиру мы не можем, и нас назовут предателями на всех базарах в Персии, повсюду будут кричать, что мы обманщики эмира…
Нессельроде вставил, что престиж России и императора высок и ничто ©го не поколеблет, тем более неосторожные действия одного казачьего офицера, к тому же поляка…
Николай только что утвердил приговор о ссылке в Оренбург в рядовые поляка Середняцкого, который вел тайную переписку с польскими эмигрантами в Лондоне. При напоминании, что Виткевич поляк, он поморщился.