Дуэль в Кабуле
Шрифт:
— Да, в России все возможно, — подумал Виткевич, глядя на дворец, — но более всего — чтобы усердие превозмогало разум.
Взойдя в приемную министерства иностранных дел, он попросил доложить о себе директору Азиатского департамента.
Тотчас же открылась дверь кабинета, и Сенявин со словами «Наконец-то пожаловали!» пригласил Яна к себе, усадил в кресло возле письменного стола, придвинул ящик с сигарами.
— Ваши рапорты мы прочли с вниманием и интересом, коего заслуживают эти подробные, отчетливые, словом, отличные донесения… Вы будете иметь счастье лично доложить
Виткевич встал и поклонился. Сенявин спросил:
— Небось вы ехали с опаской: не опала ли вас ждет? О нет! Мы ценим ваши усилия, и вы не виноваты, что опрометчивость Симонича вовлекла вас в поступки, коих неблагоразумие и неосновательность ныне очевидны и вам!
Виткевичу очень хотелось сказать, что ему это как раз не очевидно, даже наоборот… Но он решил выслушать все, что скажет Сенявин.
— Полагаю, вы понимаете, что Симонич, а по его вине и вы, вышли далеко за пределы инструкций, вам данных министерством год назад?
Виткевич мгновенно понял всю механику поведения Нессельроде: представлять дело так, что министерство поступило правильно, а Симонич — во всем виноват. Понял ом и то, что от него требуют принять участие в бесчестной игре…
— Наше влияние в Азии, ваше превосходительство, сильно поколеблено, — сказал Виткевич, — английское же могущество развивается неуклонно — посредством войны, политики, торговли.
— Вы правы, дорогой мой, — прервал Виткевича Сенявин, — и наши усилия теперь надлежит сосредоточить на том, чтобы поправить дело, столь пострадавшее из-за Симонича. Мы приложим все усилия, чтобы Макнил не вернулся в Тегеран. Мы, быть может, займем Астрабад, но — и это главное! — мы отстоим свое влияние в Турции. Ункиар-Искелесский договор — вот наш козырь, наша опора.
Сенявин встал из-за стола, подошел к Виткевичу, положил ему руку на плечо и продолжал:
— Не думайте, что мы отступили перед Англией! Отнюдь нет! В Турции мы крепко стоим на своем… Франция поддерживает пашу против султана. Англия его защищает. Но главные защитники мы… Парижский кабинет очень хотел бы действовать с Лондоном сообща, чтобы побольше выторговать для паши и лишить нас преимущественных прав в Турции. Но Лондон ныне не в дружеских отношениях с Парижем. Не проходит дня, чтобы между ними не возникали какие-нибудь новые неприятности. Расширить эту брешь между Англией и Францией, окончательно разорвать их альянс — вот сокровенная цель императора. И мы к ней приближаемся семимильными шагами!
Сенявин зашагал по кабинету, словно желая показать, каковы шаги русской дипломатии.
Виткевич упорно молчал. Он думал… Какая недальновидная, какая близорукая политика! Ведь Англия, и только Англия — естественный враг императорской России; ее укреплению на Востоке ставит она преграды, и в Турции она своего добьется, царь вынужден будет отказаться от Ункиар-Искелесского договора.
Виткевич не ошибся. Через год, в июле 1840 года, британская дипломатия добилась четверного договора
А Сенявин все говорил:
— Англия — в затруднительном положении… Волнения внутри страны побуждают королеву издать прокламацию о подавлении вооруженной силой мятежников, и в Ливерпуль и Бирмингам отправлены войска. В Канаде восстание против Англии никак не удается подавить. С Соединенными Штатами — спор из-за границ Канады, и вот-вот вспыхнет война… А в Афганистане, — Сенявин развернул «Северную пчелу», — смотрите: движение англо-индийской армии встречает затруднения, эмиры Синда готовятся напасть на нее с тыла, по ту сторону Инда не хватает продовольствия и транспорта… Словом, у владычицы морей дел по горло, руки связаны и…
Тут Виткевич, наконец, заговорил, прервав излияния Сенявина:
— Ваше превосходительство, тем лучше, что англичанам так круто приходится!
— И я говорю тоже: тем лучше для нас в Турции! Вы меня поняли!
— Нет, ваше превосходительство, вы меня не поняли! Ежели Англия так увязла, то зачем же нам было уступать в Афганистане! Пальмерстон погрозил бы, погрозил и притих… А сколь много мы потеряли в глазах народов Азии, кто сочтет! Народ Афганистана свободолюбив, смел, он не смирится — и он был бы навеки нам признателен…
Сенявин с сожалением смотрел на Виткевича: народ, народ… Слова и только слова. Но, однако же, опасные слова. И он сухо сказал:
— Не рекомендую вам повторять только что сказанное вице-канцлеру! А уж государю и подавно…
— Но, ваше превосходительство, господин посол Дюгамель писал вам, что мы действовали соответственно инструкциям министерства, следственно, министерство придерживалось того взгляда, что выгодно и полезно нам занять прочную позицию в сердце Центральной Азии, идя навстречу просьбам и устремлениям народным!
Сенявин нахмурился. Виткевич снова дотронулся до больного места… Инструкция, злополучная инструкция от 14 мая 1837 года! Неужели этот строптивый поляк так и брякнет государю?
— Я пояснил вам, ротмистр, — да, его величеству благоугодно было произвести вас, и таковая монаршая милость от вас требует еще большего усердия! — итак, я пояснил вам систему политики нашего правительства, и скоро придет время; когда и на нашей улице будет праздник!
11
Сенявин тотчас же подробно изложил Нессельроде свою беседу с Виткевичем и заключил так:
— Он упорствует на том, что действовал в силу инструкций, вами данных, ваше сиятельство!
Нессельроде удивленно поднял глаза. Осмеливается упорствовать!.. Его опасно допускать до государя.
— Завтра я его не приму, Лев Григорьевич, и мы с вами еще раз переговорим.
Из министерства Ян отправился к Салтыкову и дорогой обдумывал все, что услышал от директора Азиатского департамента. Мысли были безрадостные.