Дуди Дуби Ду
Шрифт:
Шаман, у которого Веронике организовали аудиенцию, был мужчиной средних лет, рядящимся не по обычаю в зеленый балахон с капюшоном. С невнятным, тут же забывающимся именем и убранными в массивную седую косу до поясницы волосами. Всем своим обликом он вызывал ассоциации с персонажами из клипов параноидального музыкального коллектива «Enigma», а глаза кудесника вообще не поддавались никакому описанию. Они были одновременно добрыми и злыми, вгоняли собеседника в ступор, пронизывали насквозь и светились демоническим малахитовым блеском. Глядя на него, хотелось верить подругам, утверждавшим, что этот человек может запросто двигать взглядом мелкие предметы, поджигать комнатные занавески и изгонять бесов из заблудших душ.
– Что привело тебя ко мне, ангел мой? – спросил шаман у Вероники.
«Да
Кудесник улыбнулся и приготовился слушать десятилетнюю историю любви, спрессованную в сорок минут надрывного бабьего монолога, обильно нафаршированного мелкими, ничего не значащими деталями. Когда она закончила, кудесник спросил:
– Чего же ты, ангел мой, желаешь?
– Хочу, чтобы Самец по своим шлюхам больше не бегал… Будякин тоже. И чтобы любили оба только меня одну.
– Это все? – удивился алтаец.
– А что еще? По-моему, достаточно, – удивилась в ответ Вероника.
– А то, что я не перестаю удивляться человеческой глупости, – молвил врачеватель, – особливо женской.
– Не поняла.
– Ну вот, например, придет, бывало, дурища и просит себе мужа организовать… С деньгами большими чтоб был… умного, с лица пригожего… Я уж не говорю о таких вещах, как соответствие своему идеалу… Они даже не хотят определить, насколько мужик должен быть красив, богат и умен. А все лень-матушка… И удивляются потом, что все в дальнейшем коряво выходит…
– Извините, а что это за соответствие такое, о котором вы только что сказали?
– Дык, эта… Чтобы уложить к себе под одеяло, например, Платона, Джонни Деппа и Говарда Хьюза в одном флаконе, нужно ни много ни мало соответствовать и их запросам. Якши? Понятно?
– Ой, не верится мне что-то в ваши способности, – хитро прищурилась начинающая ведьма.
– Ладно, продемонстрирую. – Гуру взял папку с бумагой, вынул лист и, положив себе на колени так, чтобы Вероника его не видела, что-то на нем изобразил. – Я написал на этом листике, сколько денег ты мне заплатишь за консультацию.
«Вот уж хрен тебе угадаешь, Калиостро недоделанный. Ты таких денег в глаза не видел в своих горах», – подумала Вероника и, порывшись в кошельке, положила на стол сотню швейцарских франков.
Кудесник опять улыбнулся, забрал деньги и протянул Веронике из-под стола мастерски исполненный шарж следующего содержания: гора, очертания которой были смутно знакомы Веронике, и могучий дуб, подпираемый обнаженной, похожей на Веронику дамой с квадратным флагом в руках. На флаге был нарисован медицинский крест. Внизу было написано: «100 F». В геральдике европейских государств Вероника разбиралась слабо. Чтобы убедиться в способностях шамана, ей хватило числа 100 и буквы «F», а про нарисованное дерево и обнаженную себя под ним она вопросов не задавала, тревожно ощутив, что это картинка из ее будущего, которое не за горами. Раскрыв рот, она смотрела на манипулятора.
– Ну, дык что, ангел мой? Я тебе и так тут много наводящих советов дал. Я тебе все организую, как просишь, ты только со сроками воздействия заказа определись, – зевнул кудесник, давая понять, что аудиенция подходит к концу.
– Пока самой не надоест, – обескураженно ответила Вероника и поспешила поскорей убраться с глаз этого необычного мага.
– Будь по-твоему. А на дальнейшее посоветую: ты поосторожнее со своими желаниями, ангел мой, – напутствовал он.
Рисунок, который Вероника унесла с собой, загадочным образом исчез на следующий день, где только она его ни искала.
Алтайского шамана Арсений не видел, а если бы это случилось, то непременно нашел бы в нем сходство со своими давешними знакомыми: Алешей Воробьевым, бизнесменом Леопольдом и бомжем дядей Геной.
Чудеса начались мгновенно. Маг, недолго думая, замудрил банальную пакость, описанную во всех не менее банальных книжках по черной и белой магии, продающихся на каждом погонном метре Московского метрополитена. Детородный орган у Самца перестал подниматься вообще. Возможно, это были последствия ударов прикладом, нанесенных достопамятным днем в паховую область, да еще в совокупности с подледным дайвингом, а может, действительно усилия алтайца поспособствовали – неизвестно, но факт не оспоришь. Как и любой нормальный
Ближе к весне, когда уже растаял снег и солнце своим малым теплом день ото дня радовало очухивающееся от зимней спячки население мегаполиса, волею судьбы вынужденное жить полгода в холоде, Самец доподлинно узнал о романе Вероники и своего некогда ближайшего друга. «Будь как будет, – решил он. – Перебесится баба». Рвать отношения на корню он не хотел, продолжая любить Веронику и наивно полагая, что все еще может образумиться. Поэтому он, наоборот, стал с женой теплей, часто радовал огромными букетами цветов и дорогими ювелирными изделиями, которые и так уже некуда было складировать. Самец даже встретился с Будякиным. Посидели в какой-то привокзальной забегаловке, вспомнили прошлое, поговорили о настоящем и, придя к твердому взаимному убеждению, что два мужика, в отличие от женщин, всегда найдут способ поделить предмет обоюдных вожделений, расстались по-доброму. Будякину было очень стыдно перед другом.
– Дык, елы-палы, – единственное, что он, краснея ушами и потея ладонями, мог сказать о сложившейся ситуации.
Будякин часто курил и озирался по сторонам, остерегаясь подвоха. Потом, поняв, что Самец с ним искренен, немного успокоился, долго извинялся, обещал Веронику не обижать и звонить, если вдруг потребуется какая-нибудь помощь.
Однажды накатила на Веронику неведомая доселе грусть. Погрязнув в несуразных полигамных сумасбродствах, она чувствовала, что время вдруг остановилось. Семья, сын, любимый брат Арсений – все они будто перестали существовать в ее жизни. Один лишь Будякин, окаянный, – все мысли только о нем… Как-то раз, возвращаясь домой с дачи на новеньком, недавно подаренном мужем «Фольксвагене», она вдруг поняла, что любовь ее бесперспективна. А также то, что, как бы ни привадил шаман Будякина, насильно милой ему все равно не станешь. Она вдруг с теплом подумала о муже: «Какой он все-таки хороший, какие дарит подарки… Автомобиль вот новый, например… и с цветом даже угадал. А Андрюша, а Матильда – сученька моя хорошая… Господи, я про них совсем забыла… А эта моя речь, эта грязная нецензурь, которая так и прет, так и прет… Ведь я раньше не была такая…» И тут – дежавю! Слева по борту, чуть обочь дороги, она увидела то самое дерево, которое алтайский кудесник изобразил ей на картинке. Это был огромный вековой дуб с низко распростертыми над землей сучьями. Вероника свернула с дороги, как можно ближе подъехала к дереву. Подошла, рассмотрела его поближе. Прикоснулась к шершавому стволу. Накатила некая необъяснимая тревога…
…Отгоняя дурные мысли, Вероника села в машину и поспешила в Москву – к Будякину на Полежаевскую. По дороге остановилась у магазина, купила бутылку мартини и потихоньку, пытаясь унять дрожь, из горлышка ее прикончила. Слегка тряхнув бампером молодую липку у подъезда будякинской хрущевки, Вероника нетвердой походкой, зажимая в руках пустую бутылку из-под вермута, прошла в подъезд. По пути поздоровалась с гревшимися на первом весеннем солнце старушками-сплетницами, которые тут же укоризненно зашептались ей вслед со своего приподъездного насеста, позвонила в квартиру на первом этаже.