Дуди Дуби Ду

Остроумов Андрей

Самым ярким отличительным признаком Колиного мастерства была скорость, с которой он работал. За день он мог положить порядка тридцати квадратных метров плитки на любую поверхность, показав при этом отменное качество. В своей профессии он был бог. Недавно Коля подрядился на работу к одному торговцу реэкспортными «ладами», бизнесмену по имени Араик Абелович, облицевать плиткой все туалеты в новом офисе. Рассчитаться за труд Араик Абелович предложил новым автомобилем «Нива», на что Коля, быстро прикинув на калькуляторе объемы трудозатрат и учуяв выгоду, незамедлительно согласился. Около четырех месяцев он вкалывал не покладая рук и к концу декабря, прилепив последнюю плитку в туалете на третьем этаже офиса, отправился к Араику Абеловичу за расчетом.

Мало того что заказчик выдал Коле уже переоформленный на него автомобиль, так еще и любезно пригласил в ресторан на организованное по случаю Нового года корпоративное торжество. Коля надел лучший костюм в полоску, повязал красивый фиолетовый галстук и приехал в ресторан на машине. По причине слабой к воздействию алкоголя головы он пил очень редко, да и не тот был повод, чтобы поднимать бокалы с незнакомыми людьми, которых он больше никогда в своей жизни не увидит. Пил Коля только на поминках и на День Победы, который считал воистину великим праздником, причисляя остальные к событиями никчемным и придуманным для того, чтобы отвлекать людей от важных жизненных проблем.

Когда торжество закончилось, Коля вышел на улицу и с удивлением обнаружил, что его новенькую машину угнали. Это было очень несправедливо. Милиция, приняв заявление, сказала, что будет искать, а Араик Абелович, которого Коля чуть позже стал подозревать в мошенничестве, хмурил брови и возмущался:

– Слушай, да. Как ты мог подумать, дарагой?

Вернувшись в свою маленькую комнату в полуподвальной коммуналке на Второй Брестской, Коля окончательно утратил веру в людей и в божественную справедливость. Для того чтобы ее восстановить, нужно было отомстить. А то, что мстить было некому, расстраивало Колю еще больше. Совместить воедино в своей голове две противоречащие друг другу картины не получалось, и это вызывало тревогу. Выход из критических ситуаций обычно находился всегда. А что делать сейчас, было неясно.

Поначалу он молча сидел на диване, тупо уставившись в маленькое окно, наполовину утопленное в бетонном приямке, в верхней части отсвечивавшее темным ночным небом. Поглаживая по спине своего любимого рыжего кота по имени Загрызу2, Коля размышлял о своем горе. «Вот так и я, как это окно, нахожусь сейчас между небом и землей. И почему все так несправедливо? Пойду напьюсь. Умные люди говорят, помогает», – рассудил он и пошел в магазин за водкой.

Что было потом, он помнил урывками. Кажется, он крушил в комнате мебель, ругался на кухне с соседями по коммуналке и пытался вскрыть себе вены тупым хозяйственным ножом. Потом картинка исчезла.

Как размышлял впоследствии Коля, на суицид он пойти не мог потому, что очень любил жизнь, да и сформированное за долгие годы индийское мировоззрение чуралось любого насилия над телом его носителя. Скорей всего, резаную травму на руке ему нанесли соседи и под шумок свалили все на Колю.

Очнулся он в лечебнице, с зашитым запястьем, мокрый снизу и сумерками в мозгах. Постепенно напичканный нейролептиками, пациент успокоился, хорошо себя зарекомендовал перед докторами и младшим медперсоналом. В беседах с лечащим врачом поведал о своей нахлынувшей мизантропии, о причинах, ее вызвавших, и поинтересовался, как он сам может себе помочь. Доктор посочувствовал Колиному горю, отметил позитивное стремление к самопомощи, подарил блокнот в мелкую клеточку и велел отображать в нем возникающие образы и записывать мысли, а если получится, даже стихи.

Его заветный блокнот, в который Коля записывал умные мысли на протяжении долгих лет, лежал дома. Но стихов в нем не было. Стихи Коля не писал никогда в жизни, поэтому он был несказанно удивлен, когда перед сном написал на новой странице следующие строчки и нарисовал к ним картинку, изображающую людей, спасающихся и гибнущих от тяжелой небесной кары.

Однажды

Однажды, когда здесь меня не будет,Я вьюгой белою провою в ваши уши.Просыплюсь

чистым снегом, дорогие люди,На ваши спины сколиозные и души.Но знайте, было б лучше, буду гадом,Пройтись по вам, чтоб не терять лицо,Не снегом чистым, а хрустальным градомРазмером в страусиное яйцо. 

Стихотворение Коле не понравилось, в нем пока присутствовала ненависть к людям, укравшим его машину, и, следовательно, сам он был не совсем здоров. «Надо написать еще одно», – решил он и пошел в туалет покурить и подумать над темой следующего вирша. Там он разорвал на мелкие клочки и спустил в унитаз картинку, разумно рассудив не показывать ее врачу, и, вернувшись в палату, написал следующий опус.

Вопрос к людям

Хоть это вовсе меня и не красит,Хочется людям вопрос мне задать:Вы меня любите так же, как вас я,Или поменьше, ити вашу мать?

«Вот это уже лучше, – решил Коля. – Присутствует некая философская, наводящая на размышления двусмысленность». Он принял на ночь положенную половинку таблетки азалептина и уснул, довольный собой. Лечащий врач, прочитав стихи, тоже остался доволен. Он высказал предположение, что из Коли может выйти неплохой поэт, пояснил, что люди порой не подозревают о заложенном в них потенциале. Упомянул он и о стрессовых факторах, влияющих на его раскрытие, как это и произошло в Колином случае. Потом попросил у автора разрешения показать стихи своей жене и, получив согласие, переписал их себе на рецептурный бланк.

Энгельс был вторым человеком, с кем сейчас в курилке Коля поделился сокровенным о своих первых литературных опытах. В стихах Энгельс ничего не соображал, но на всякий случай сказал, что ему очень понравилось.

Выписался Коля на неделю раньше Энгельса. Он вернулся домой, к своему рыжему коту Загрызу, к любимым индийским благовониям и статуэткам древних богов, к книжкам Карлоса Кастанеды и Ошо и коллекции музыкальных записей своего идола – певца Бона Джови, из-за которого они с Энгельсом, почитателем «Led Zeppelin», чуть не переругались. Извинился перед соседями за причиненные неприятности и позвонил Арсению по поводу работы.

Встретиться договорились сразу на новом объекте, где под присмотром Маркса и было решено Колю протестировать и присмотреться поближе.

С ранних лет Коля увлекался индийской философией и религией. Некоторое время он посещал семинары и занятия по хатха-йоге, встречался с доморощенными, сверкавшими сумасшедшими глазами гуру, читал умные индийские и американские книжки. Силился постичь истину и найти справедливость, но потом, разочаровавшись в учениях, стал заниматься в одиночку, осознав, что путь к истине у каждого свой.

Изо дня в день при помощи асан и дыхательной гимнастики, вегетарианской пищи и брахмачарьи Коля расширял свой диапазон восприятия реальности, изменял сознание, пытаясь достичь просветления, пока не нашел утешение в работе, которая несет радость людям и позволяет безбедно жить. Он с каждым днем совершенствовал свое мастерство и искусство любви ко всему живому.

На работе в ЖЭКе, где он шесть лет трудился сантехником, отрабатывая ведомственную комнату в доме тридцать шесть на Первой Брестской, его прозвали Колей Йогнутым. Сначала называли за глаза, а потом и открыто. Коля совсем не обижался на невежество коллег. Свое прозвище он считал новым духовным именем, посланным ему Богом за усердие. Когда истекли шесть лет квартирной кабалы в ЖЭКе и за Колей пожизненно на законном основании закреплена была жилплощадь, он ушел на вольные хлеба. Теперь при встречах с заказчиками и случайными работягами он нередко представлялся своим новым именем, ставшим через несколько лет брендом в узких кругах московской облицовочной индустрии.