Дубравы
Шрифт:
— Хозяин над всеми голова! — прохрипел он. Решение его — закон для всех! Никуда ты от него не уйдешь!
Эти слова взбодрили Кория. Он снова почувствовал: за спиной у него могущественный человек. Непослушание для любого обернется превеликим несчастьем.
Корий, как и Пиалче, сорвал цветок ромашки. Лишь только пальцы его коснулись прохладных лепестков — сердце екнуло. И тут же он сжал в кулаке ни в чем не повинный цветок, бросил вслед уже исчезнувшей девушке. Без гаданий знал, что Пиалче его не любит. Неожиданно донесшийся из лесу нежный голос кукушки, сулившей много-много лет жизни, прозвучал для Кория насмешкой.
Пиалче шла домой, забыв о Кории. Она думала лишь
У Мигыты и его отца была одна забота: расширить завод, заработать побольше денег. С рабочих они глаз не спускали, подгоняли их, требовали, чтобы Янис и Йыван никуда не отлучались.
— Деньжат просят рабочие к празднику, — сказал однажды Йыван Каврию.
— Полностью и точно произведем расчет! — ответил отец Мигыты. — Никого не обидим! Да и праздновать начнем сами. Сурем должен быть настоящим праздником, — Он улыбнулся. — Гонцы уже за водкой посланы. Привезут целую бочку. Я буду угощать. Вот только хотелось бы до праздника закончить здесь работы!
— Закончим! — пообещали мужики.
— А после где будем рубить лес?
— Пожалуй, в дубраву пойдем, что вблизи деревни Тумер. Дубовые доски сейчас в ходу. Приезжали за ними и из Казани, и из Чебоксар... Заказ выгодный.
На другой день Йыван и Янис отправились в дубраву, чтобы прикинуть, что к чему.
Лес раскинулся перед ними величавый, таинственный. Оба ошеломлены были неповторимой красотой дубравы.
— Вот это да! — воскликнул Янис.
— Не зря крестьяне Тумер так ее почитают, — с какой-то печалью произнес Йыван. — Она считается священной.
— Смотри-ка, смотри-ка, Йыван! — показал Янис на огромный дуб.
Йыван долго не мог оторвать глаз от ветвистого горделивого дерева. Он вырос в лесу. Не раз приходилось ему с отцом бывать в дальних местах, но такого огромного дуба видеть не доводилось. Он только от дядюшки Тойгизи знал, что близ деревни Тумер растет дуб-великан. Вершиной достигает неба...
— Вот, оказывается, где он! — в восторге воскликнул Йыван.
— У нас в Латвии тоже рос такой легендарный дуб, — задумчиво произнес Янис. — В три обхвата. Этот еще толще. Наш назывался троедубьем — дубом Перконса. Ведь латыши, как и марийцы, в древности были язычниками. Главным богом считался Перконс — бог грома, молнии и дождя. Он, по преданию, даровал людям жизнь, и в дом — достаток... Удивительно! — воскликнул Янис. — И главного бога марийцев дядюшка Тойгизя называл Перке юмо онапу[2]. Значит, дуб — священное дерево бога Перке юмо. И Перке юмо считался богом достатка, хозяином молнии и грома.
Йыван узнал от Яниса о сохранившихся у него на родине обрядах. Оба понимали: обряды теперь — не больше, чем отзвук прошлых верований.
Янис рассказал Йывану, как в средние века пришли на их землю крестоносцы и понастроили храмов-костелов. А народ сопротивлялся — продолжал поклоняться своим древним богам. Люди хотели сохранить свою свободу, не подчиняться иноземцам.
— Перконсов дуб рос, говорят, вдалеке от нашего хутора, — рассказывал Янис. — Его обожествляли, а в костел не ходили. Враги предали священное дерево огню, объявив его чертовым дубом, он горел ярко. Искры летели во все стороны. С дерева падали желуди и, по преданию, засеяли окрест всю землю. И повсюду вырастали густые дубравы. А в чащобе скрывались люди, которые вселяли в народ дух свободы.
— Значит, и ты, Янис, один из лесных людей? — улыбнулся Йыван.
— Вроде так, — ответил улыбкой тот. — И ты ходишь по лесу со мной, значит,
Йыван и Янис зашагали дальше.
— Как можно это уничтожать! — возмущался Йыван. — Ведь и за сто лет такого леса не вырастет!
— Я согласен с тобой.
Два друга миновали чащу, очутились на поляне с возвышением из огромного камня.
— Вот мы и пожаловали в гости к самому владыке нашего леса, дядюшке Чумаю, — Йыван сел на камень. — Даже пня не сохранилось. А когда-то здесь росла огромная развесистая липа. Прежде чем идти молиться в дубраву, шли на поклон к «дядюшке Чумаю». Ему открывали сердца, посвящали в дела свои, приносили дань, угощали, чтобы он пропустил их сюда помолиться древним богам. Видишь, и сейчас стоит миска с остатками еды. Конечно, это уже только обычай, а не вера...
Йыван, бормоча что-то, снял котомку, отломил кусочек хлеба и положил в деревянную чашу.
— О древний старец, дядюшка Чумай, — сказал он торжественно. — Богатство наше собираются погубить. Встань горой за нас. Пусть накажут Мигыту и его отца — Каврия! Пусть Волгенче юмо поразит их молнией, Мардеж ава поднимет ураган, пусть хозяин леса Кожла оза преградит им путь, пусть Перке юмо[3] оставит их голодными.
Янис не отрывал глаз от Йывана, вслушивался в его слова. Он, конечно, и не думал, что Йыван надеется на помощь языческих богов. Латыш не считал своего друга суеверным. Да и Йыван решил просто высказать дереву свою боль, не надеясь, что мольба его сбудется.
Завороженному Янису чудилось: насторожились и слушают Йывана и земля, и солнце, и небо, и сама дубрава, и волшебный дядюшка Чумай, и даже деревня Тумер, что отчетливо виднелась вдали.
— Хочешь, Янис, я расскажу тебе о той деревне? — обратился к другу Йыван. — Говорят, будто основал ее сам дядюшка Чумай. Народ до этого жил недалеко отсюда — в деревне Шопкер. Кругом росли осины. А Тумер по нашему значит дубрава. Часть крестьян Шопкера покидала свои родные места — семьи разрастались, а земли не прибавлялось. Поселились они возле этой дубравы. Выкорчевали мелколесье, построили жилища. Обработали землю, посеяли зерно. В первый год счастье улыбнулось новым поселенцам. Много собрали хлеба и сена накосили порядком. Со временем земли Тумера оскудели. Зерна год от года крестьяне собирали все меньше. Начался падеж скота. Удивлялись люди — почему бы это? Как говорится, только начали хорошо жить — и на тебе! Хоть снова возвращайся в Шопкер. Да и там хлеба хватало лишь до масленицы. А потом жили только охотой — дело неверное.
— Чем мы будем детей кормить?
— Мор ждет нас. Все до единого перемрем...
— Вот откуда беда, мои дорогие, — предположил самый старый житель Тумера, седобородый дядюшка Чумай. — Мы бога своего оставили в Шопкере. Нет его с нами, вот мор и наступает.
— Правильно, — поддержали старика крестьяне. — Теперь он на нас в гневе! Взять надо было с собой Перке юмо!
— А что ж, мы и сейчас перевезем!
— Не отдадут его! Он оставшимся тоже нужен!
— А мы его тайком перетащим — ночью...
— Это же воровство!
— Нет, не воровство. Он ведь и наш тоже. Мы и так им много оставили: и земли, и луга! Почему только они должны пользоваться милостью бога! А мы-то кто? Разве не жители старого Шопкера.
— Правильно! Перевезти его надо!
— Привезти! Привезти, и как можно скорее.
Дядюшка Чумай дал свое согласие. Решили в пятницу под покровом ночи перетащить бога из рощи к себе в дубраву.
Распределили, что кому делать. Только привезти — это полдела, надо честь по чести и встретить Перке юмо, иначе бог еще и обидится.