Дубовый дым
Шрифт:
Я допел, и гармонь моя замолчала. Вдруг слышу, сзади голос женский выдохнул:
– Господи, хорошо-то как!
Оборачиваюсь, стоят две машины. Не наши, иностранные. Двери в них отворены, а рядом с одной стоит мужик молодой, а чуть перед ним девка. Красивая, росточку небольшого, простоволосая. Руки к груди прижала, а глаза блестят. Мужичок этот ее под локоток держит, а в машинах еще народ сидит, и все выглядывают.
– Господи! – говорит эта девка у машины. – Счастье-то какое! Владимир Иваныч, – оборачивается к своему, – давайте его пригласим.
И ко мне подходит.
– Вы, – говорит, – не могли бы с нами поехать, нам поиграть?
А сама то на меня посмотрит, то на этого Владимира Иваныча, и глаза блестят. Тот кивает: ладно, мол, Лена.
Это он ее Леной назвал.
– Куда это вы меня зовете? Мне еще домой ехать.
Лена видит, что я не против, – радешенька.
– Да мы вас отвезем.
– Нет, – говорю, – мне на поезд, а билета у меня еще нет.
Вижу, и Владимир Иваныч рад, приглашает меня:
– Все сейчас сделаем, только поедемте с нами. Вам куда на поезд билет нужен?
Я говорю: мне туда-то. Пока эта Лена меня в машину сажала, он уже позвонил кому-то, говорит:
– Ваш поезд через пять часов, билеты привезут.
А в машине полон девчат молодых сидит:
– Здрасьте. – Все так культурно со мной здороваются.
Эта Лена моя вперед села с Владимиром Иванычем, поехали.
– Куда хоть вы меня везете? Если у кого день рождения, так я без подарка.
Лена смеется, на Владимира Иваныча смотрит:
– Вы сам нам подарок, а едем мы в ресторан праздновать юбилей нашей фирмы, а Владимир Иваныч – наш шеф, и все мы его любим.
Девчата тоже улыбаются, кивают: точно, мол, любим его. Я среди них освоился, пиджак свой трогаю:
– А туда в моем костюме можно?
Лена смеется: «можно, можно»… Мы тут же и приехали, там рядом оказалось, прямо на набережной. Ресторан такой круглый. Заходим, из другой машины еще народ выходит, один Гена, и девчата тоже. Все молодые, Лена меня под ручку – и в ресторан. У них зал отдельный. Я разделся, сумку свою сдал в гардероб, а гармоню с собой. Вроде как неловко в моей одеже.
– Как, – говорю Лене, – я-то – ничего?
– Ничего, – говорит, – не волнуйтесь, мы зал сняли, у нас все свои будут.
Сели, музыка тихо играет. Там столики маленькие стояли, девчата с Геной их вместе сдвигать, чтоб всем сидеть, хозяйка вышла ругаться на них, а Владимир Иваныч ей:
– Ничего, сегодня наш день, давайте накрывайте, чего у вас там есть.
Хозяйка губки надула:
– У нас все есть.
– Вот, – он говорит, – и несите все.
Вижу, малый он хороший, простой тоже. А там музыка – представляешь, караокой называется. Это значит, музыку включаешь, какую хочешь, а на экране слова – и ты поешь. Владимир Иваныч хозяйке говорит:
– Вы там пока выключите эту шарманку.
А на стол уже закуску всякую несут, бутылки, коньяк армянский вот такие толстые бутылки. Мне наливают тоже. Лена рядом сидит. Владимир Иваныч говорит:
– Мы, друзья, собрались отметить десять лет нашей фирмы. – Тост у него был такой.
Девчатам вина налили, а я себе минеральной.
– Коньячку выпейте, что вы?
– Да я, – говорю, – вроде не пью.
– Нет, обидите.
Ну, ладно, чего я – зря ноги топтал? Выпил одну, вторую, по половинке. Лена рядом сидит, все на меня смотрит, грустная, и вижу – ей все не терпится, спрашивает:
– Вы когда будете играть?
А я после второй уже освоился:
– Ты чего грустная такая?
– Да больно мне, – говорит, – песня ваша понравилась. У меня и бабушка, и мама пели хорошо.
– Сейчас, – говорю, – чуточку подожди, народ разогреется.
А они тосты поднимают, я пока сижу, по своей половиночке пью. Владимир Иваныч говорит:
– А сейчас нам подарок для души будет: давай-ка, Николай.
Я гармоню взял… Чем же вас, думаю, взять-то как следует? И заиграл потихонечку так, издалека… То они шумные были, суетные, а тут вижу, притихли, на меня смотрят. Я им музыкой тихой сначала на глаза думки подпустил, а как увел я этой думкой их глаза в сторонку, вот тут-то я и запел:
Эх, не для меня придет весна,Не для меня Дон разольется…Да-а… В общем, спел я им, они в ладоши хлопают, говорят: «Да-а-а»… А Владимир Иваныч обнял меня, держит и только и говорит:
– Коля, Коля, да ты ж сам не знаешь, какой ты Коля… – А сам глаза отворачивает да бутылку рукой цоп – и к моей рюмке.
А я ему:
– Лей, Володя, пополней, да себя не забудь, да дай только мне вам всем слово сказать.
Чую, пошел у меня кураж. Он рюмку свою поднимает, не садится, да на меня во все глаза смотрит.
– Эх, – говорю, – без песни, да без земли нам все одно не жить. Давайте за них и выпьем.
Ну, тут зашумели, Володя мне и говорит:
– Ну, вот и молодец, а то мы испугались, что ты непьющий.
– Да я, – говорю, – и не пил, и бросал, и совсем завязывал, да жизнь меня силком пить заставляла.
– Это как? – Смеется.
– Да вот как. В прошлом году всю зиму я, считай, один сто двадцать семь голов скотины кормил. Я и скотником работал, и трактористом, и грузчиком. К скирду на тракторе подъеду, накидаю на тележку, подвезу, разгружу, по кормушкам раскидаю, да все сам, один. Сменщика-то у меня нет. И вот так три раза в день: утром, днем и вечером, считайте сами. – Тут я пальцы себе загибаю: – Половина октября, весь ноябрь, декабрь… до самого апреля – и все сам вожу, один. Ходил я к директору, просил мне дать сменщика, хоть на пару дней, отдохнуть – не дает.
– Дотяни до мая, – говорит, – мне тебя заменить некем, одни старые – не поднимаются, другие пьяные – не просыхают.
А у скотины-то выходных дней нету, она каждый день есть просит. А денег два года-третий у нас в совхозе не плотят. К лету, говорят, будет. И так которое уж лето. Привыкли без денег жить на всем своем. Доработался я за зиму так, что поджилки трясутся. Ночью – какое там до жене, до койки бы дойти! Шурка моя мне говорит:
– Что ж ты истратился весь, скажи директору, что уже не можешь.