Дубовый дым
Шрифт:
– Где тут у вас Светлана Григорьевна такая?
– Знаем, говорят.
Нашел я эту Светлану Григорьевну. Ага.
– Здравствуйте, – говорю, довольный, что нашел. – Я, – говорю, – вот он, приехал. А она так глянула на меня.
– Прие-е-ехал, – говорит, – здра-а-асьте.
Знаешь, кум, так она это сказала, меня как мордой об пенек.
– Где, – говорит, – ты был, заезд участников и просмотр были вчера.
Я ей:
– Чего на меня смотреть, вот он я, а вот моя гармоня.
Она глаза сузила:
– Мы вчера программу уже сверстали, вас не было, а концерт уже начинается. Мы не знаем, куда вас включать, в какую номинацию.
– Да
Она уже листками зашуршала, а потом глянула на меня:
– А твой костюм где?
– Как, – говорю, – где, ядрена мать. На мне!
– Нет, это не костюм, – говорит, – костюм должен быть народный, вот такой, – и тычет пальцем: там народ вокруг толкается, мужики в рубахах расписных, у баб подолы цветами в тарелку шириной расшиты да узорами.
– Да какие же это народные костюмы, – говорю, – так народ сроду не ходил.
Я-то знаю, какие, у баушки моей в сундуке костюм лежит, она его и на праздник, и на свадьбы надевала. Шурочка моя как-то нарядилась в него, я упросил, так веришь – сам ее не узнал. По избе прошлась – чистая пава, лицо у ней стало доброе, она вроде и ругаться сроду не ругалась на меня. Я потом две ночи не спал, как ее такую увидел.
Вдали засинелась березовая роща, за ней, за ложком, еще один поворот, и – вот она деревня, вот и дом… В носу у Николая защипало, он зашуршал сеном, отыскивая четушку.
– Слышь, кум Сергей. Я еще дербалызну?
Кум кашлянул, вздохнув, пожал плечами:
– Смотри сам…
Николай глотнул из горлышка, пожевал хлеба:
– Не горюй, кум! Вечером, как приедешь из района, приходи на поляну, я в долгу не останусь.
На душе у Николая потеплело, ноги совсем согрелись, голова вслед за полями закружилась.
– Чего я говорил-то?
– Чего-чего, не спал две ночи.
– Две ночи. – Николай потер лоб. – Это когда?
Сергей сказал с досадой:
– Да когда сарафан твоя Шурка надевала!
– А-а! – обрадовался Николай. Помолчал, задумчиво улыбаясь. – Это я чего не спал-то: про Шурку думал. Стих ей сочинял.
– Во! Стих он сочинял! Пушкин, ядренть!
– Да-а. Хочешь – послушай, а не хочешь – заткни уши.
Николай опять привстал на колени, стал читать, боясь пропустить:
Приезжал на выходнойЯ в село родное.Гулял тропкою однойС будущей женою.– Это я когда в училище учился, на выходной приезжал, – пояснил Николай.
Как играла в жилах кровь,И хотелось близости.Настоящая любовь —Безо всякой низости.Мы гуляли ночкой темной,Мы влюблялись под луной.Одной ночкою хмельнойСтали мужем и женой.Мы женаты много лет,У нас сын и дочка.Знать, оставила свой следТа хмельная ночка.Я, бывало, много пил,Барахлило сердце,Домой пьяным приходил,Жена злее перца.Обниму– Эх! Еще глоток отопью!
Кум Сергей беспокойно завозился:
– Ты дальше будешь рассказывать – нет?
– Эх, кум! Хорошо же как завспоминалось, когда по порядку! Теперь дальше. Вижу, эта Светлана Григорьевна прямо разговаривать уже не хочет, разворачивается и уходит.
– Нет, – говорит, – костюма – и все, разговор окончен, у меня без вас дел по горло. У нас концерт сейчас начнется, люди пришли, у нас программа… и опять свое.
А я не отстаю, за ней.
– Люди-то, – говорю, – по одежке встречать будут, а провожать по игре. Вы, может, послушаете меня, ядрена мать, наконец!
Она:
– Хватит вам шуметь, и тут не смейте играть, выступающим мешаете. А то я сейчас милицию вызову.
«Вот это ядрена палка выходит, – себе думаю. – Приехал выступать – семь верст киселя хлебать, поросенка прокатал – и зря?» Знаешь, в голове зашумело, сам за себя боюсь, как бы я здесь дров не наломал, гармонь скорее под мышку, зубами скриплю и из этого очага культуры бегом. Вышел, сзади этого дэка деревья, я по дорожке через эти деревья иду, самого ком в горле душит.
– Ах вы, паразиты, – говорю. – Я ж на праздник к вам по приглашенью, я, может, сроду бедным родственником никуда не являлся, а людям и себе праздник хотел устроить, а вы…
И так мне досадно сделалось. Я деревья эти прошел, выхожу к реке, там набережная с асвальтом. Сел я на лавку, а уж дело к вечеру, надо, думаю, душу как-то успокоить. Достал гармонию свою и стал играть. Как акын, – у казахов, знаешь, кум есть такие, – что видит, про то и поет. Так и я, как тот акын. Вижу – река, такая серо-голубая, на морозце парит, лед по ней идет в два пальца толщиной. Вижу берег дальний, седой такой, в дымке, с огоньками. А между льдинами осторожно так, бережно, пароход идет, ма-а-ленький такой. Видно, что на том берегу остаться боится, и боится, что его льдинами затрет. А от воды пар стоит. Вот я и заиграл сначала что-то в этом роде, а потом «Ягодку» запел:
Ох и разродилась сильна ягодка во сыром бору,Ой и заблудилась красная девчоночка во темном она лесу.Вот и выходила красная девчоночка ко быстрой она реке,Ой, да вот она и закричала своим тонким голоском…И так она у меня, песня эта наружу полезла, я уж и сам не знаю, каким таким макаром, а только вижу я, как она, девчоночка эта красная, приблудилась к речке, да как на берег вышла. Стоит босая, волосенки у ней тернами колючими растрепались, ручки она свои исцарапанные ко рту приложила и кричит-плачет, зовет кого-то. Бабка моя эту песню всю пела, она протяжная, долгая, я слова все и не помню. А, может, вспомню. Ее ведь надо с разгону петь, слова друг за дружку цепляются, сами собой вспоминаются, главное, чтобы без остановки да никто не перебивал. А кому там перебивать – один сижу, пою, как птица вольная, да в голос! Так-то, думаю, и птица поет, как ее птичья душа подскажет. Пою, у самого слезы стоят, а горлу ничего уж и не мешает, мне ж не себя жаль, а эту девчоночку, что заблудилась, и от этого в душе такая истома, как после стакана.