Дубовый дым
Шрифт:
Николай, матерясь одними губами, только хлопнул по коленке и пошел опять курить на улицу. В дверях быстро глянул на Наталью, постучал сначала пальцем по виску, а потом прижал его к губам. Варвара обмякла, взяла Наталью за руки, умоляюще глядя ей в глаза, спросила:
– Наташенька, как он там? И где ж он был-то этих две ночи с его радикулитом? Не у ней ли?
Николай, все еще стоя у порога, плюнул за него и почти закричал:
– Да нету у него, теть Варь, никого! Он же мне сам сказал! Вот ведь понапридумывают! Не разгребешь потом! Чего ж нам, шкуру, что
Наталья обернулась к Николаю:
– Коль, подожди. – На что Николай только махнул рукой и вышел. – Да не волнуйся, теть Варя. Он сказал, что ночевал в стогу, чуть подмерз, но у нас тепло, он в Вовкиной комнате спит.
Варвара совсем успокоилась, обернулась к иконе, спокойно перекрестилась:
– Слава тебе, Господи, живой-здоровый…
Наталья, словно чувствуя за собой вину, заторопилась:
– Да все у него в порядке, теть Варь, он сам-то переживает очень, только, видно, гордость у него…
– Ой-ей-ей! – протянула Варвара. – Вот уж этого у него на семерых.
Она обняла Наталью:
– Я, может, за это его и полюбила. – Вздохнув, она усмехнулась. – Ой, да чего там гармошка! Я бы его и без гармони увидала. Глянь, какие глазищи у него, хоть и ростом не удался.
Наталья засмеялась, обняла Варвару, приговаривала:
– Вот и слава богу, и слава тебе, Господи… И чего вы тут, как дети малые, все делите?
– А у вас с Колькой чего, никогда до тарелок дело не доходило?
Наталья мечтательно вздохнула:
– Да нет… Я если что – молчу. – Обернулась к Варваре. – Я ведь, теть Варь, люблю его. Он другой раз сиди-и-ит зимой в доме. Мороз на улице, все оконушки белыми веточками взялись – ничего не видать. Он си-и-и-дит, и в окошко губами ду-у-ует и пальцем скребет дырочку, ровно маленький. Я сзади тихонько подойду: «Ай ждешь кого?» Он вздрогнет, но виду не кажет, только соберется да скажет: «Тебя и жду. С работы». А у меня сердце всё прям захолонет.
Наталья улыбалась, даже глаза рукой закрыла.
Бабы успокоились, говорили тихо. Варвара рассказывала:
– А мы уж совсем собрались у город съезжать. Силы не те, да и рука никуда не годится. – Помяв пальцами левой руки правую кисть, показала, как тяжело даются ей эти движения. – Телку продали, одна корова еще пока осталась. Гусей порубили. Усех. Индюхов тоже: из трех десятков два тольки осталось. Мы десять штук порубили, какие постарше, а эти ходють по двору. – Она даже наклонилась к полу, чтобы и самой увидеть, и показать, как они ходят. – Они к мине подойдуть, стоять, глядять на мине: не поймут, куда ж остальные подевались. А мне жалко их – сил нету. А Матвею, думаешь, не жалко? Еще как! Он тольки виду не показывает, а как увижу – у него глаза блестять, отвернется, я и не подхожу. Он ведь всю скотину, как маленьких детей, любить. Жалостливый дюже.
Когда Николай, вдоволь накурившись, вернулся с улицы, у Варвары все отстоялось, улеглось, и она уже второй раз строго наказывала, теперь и Николаю:
– Вы когда приедете, Матвею ничего не рассказывайте, скажите только: все хорошо, корова доена, и… Да все скажи,
Возвращались в сумерках. Свет от фар на кочках плескался по краю березовых посадок вдоль дороги. Николай беззлобно, но с досадой спросил, выбрасывая окурок за стекло:
– Тебя кто за язык тянул: мол, у нас дядя Матвей.
Наталья снисходительно посмотрела на мужа.
– А что ж, тебя, что ли, ждать, пока скажешь?
– А я бы ей ничего не сказал…
Наталья вздохнула и легко, чуть улыбаясь, сказала в лобовое стекло:
– Ох, Коля, Коля, я ли тебя не знаю?
Николай серьезно и строго сказал жене, стараясь показывать, что теперь ему важна только дорога:
– В общем так. У ней мы были, об нем ничего не говорили, у ней все хорошо! Понятно?
– Чего уж там понятней. – Наталья смотрела на Николая, гладя его по плечу.
– Ну и вот! – успокоившись, сказал Николай, будто точку поставил.
Через три часа веранда Матвеевой избы светилась во все окна, хмельным голосом кричала в ней веселая гармонь.
А Варвара, сидя рядом с Матвеем за уставленным закусками и бутылками столом, снова разбирала фотографии; все время улыбаясь, показывала их склонившимся над ними с двух сторон Наталье и Николаю и рассказывала.
– Ой, да за меня ведь восемнадцать сватались, а этот дурачок. – Она обращалась к Матвею. – Девятнадцатый. Я ж, Наташенька, в двадцать пять лет замуж вышла. Нагуляться думала. Нюшка Хвостова моей подружке Полинке говорила: наконец-то Варька Осипова замуж идеть, я хоть в первых девках теперь похожу. А я и не знала, что меня первой считали.
Наталья восхищенно глядела на Варвару:
– А хорошо быть красивой?
– А то нет!.. Приятно! А какие за меня сватались!
Матвей накинул застежки на меха гармони, скептически спросил:
– Эт какие же красавцы?
– Да хоть Лешка скородненский.
– Это рябой который?
– Чего ж он, Матвеюшка, рябой? Лицо у него чистое было. Или хоть Семен…
– Это Семка, у какого ширинка на штанах сроду не застегивалась? – сказал Матвей, дотягиваясь горлышком бутылки до дальней рюмки.
– Да будет тебе! – Варвара махнула на него рукой и обернулась к Наталье: – Ко мне первый раз сватались в семнадцать лет. Это в сорок пятом было, он только с фронта пришел. А мне ж на улицу выйтить не в чем было, не то что замуж. Мы ж погорельцы были. Дом у войну сгорел, отец землянку вырыл, мы в ней полгода жили, пока отец с братом наскоро из веток дубовых домишко сладили, изнутри обмазали, побелили и картинками завесили, вроде как дом получился. Какое там приданое! Да я и сама не хотела замуж идтить. Я никогда не боялась, что замуж не выйду, потому и не торопилась. Сваты, бывало, придуть, а я на ферме кой в чем одетая. Полинка, подружка, прибегает, кричит: «Варька, преодевайся скорее, к тебе сваты пришли». Ой, говорю, опять. Да кто хоть? Она – «такие-то». А ну их, говорю, Полинка. «Да ты что!» Глаза у ней – вот такие вот! «Батюшки! Да ведь сваты! И как ты отказывать не боишься? Варька, пошли»! А я переоделась – и айда на гулянье у Круглую.