Доспехи света
Шрифт:
Это была ложь.
Альф впервые посмотрел ему прямо в глаза.
— У тебя на складе? Это умно.
«Альф поверил лжи», — с удовлетворением подумал Спейд.
— Мы обвели этого борова Хорнбима вокруг пальца, — сказал он. Затем он развил свою ложь: — У нас будут все необходимые экземпляры для нашего собрания.
— Отличные новости, — сказал Альф, но его тон был безэмоциональным, и Спейд был уверен, что он притворяется.
Спейд взял свой кувшин и пошел к двери. Ему нужно было сказать еще кое-что. Он обернулся.
— Только никому
— Конечно, нет, — ответил Альф.
— Даже не обсуждай это с другими членами комитета. У стен есть уши.
— Могила, — сказал Альф.
*
В предполуденный час на рыночной площади, несмотря на дождь, собралась толпа, чтобы посмотреть на порку. На прилавках были разложены товары, и таверна «Колокол» была открыта, но у людей было не так много денег, чтобы тратить. Тем не менее площадь заполнилась, за исключением пространства вокруг позорного столба, которого люди сторонились, словно оно было зачумленным и они боялись заразы.
Кингсбриджский палач стоял у столба с плетью в руке. Его звали Морган Айвинсон, и порка была одной из его обязанностей. Он был человеком нелюдимым и популярности не искал, что, впрочем, было и к лучшему, потому что никто не хотел дружить с палачом. Ему платили фунт в неделю плюс фунт за каждую казнь. Очень хорошая плата за небольшую работу.
За порку он получал два шиллинга и шесть пенсов.
Джеремайю привели из кингсбриджской тюрьмы, стоявшей рядом с Ратушей. Голый по пояс, со связанными спереди руками, его вели по Мейн-стрит двое констеблей. Когда люди на площади увидели его, пронесся сочувственный ропот.
Если бы осужденным был грабитель или разбойник, толпа бы улюлюкала, выкрикивая оскорбления и даже бросая мусор. Воров люди ненавидели. Но это было другое. Они знали Джеремайю, и он не причинил им вреда. Он всего лишь прочел брошюру, призывавшую к реформам, и большинство из собравшихся искренне считало, что реформы давно назрели. Так что насмешек было немного, а когда несколько парней у столба начали свистеть, другие из толпы велели им заткнуться.
Спейд стоял на ступенях собора, обозревая сцену. Рядом с ним Джоан держала что-то похожее на большую чистую простыню.
— Зачем это? — спросил Спейд.
— Увидишь, — ответила Джоан.
Сэл тоже была там.
— Скажи мне, Спейд, кто нас предал? — спросила она. — Кто-то сказал Хорнбиму, что Джеремайя собирается печатать эту брошюру. Кто это был?
— Я не знаю, — ответил Спейд. — Но я собираюсь это выяснить.
— Когда выяснишь, дай мне знать, — сказал Джардж.
— Что ты сделаешь?
— Объясню человеку суть его заблуждений.
Спейд кивнул. Он знал, что будет представлять собой это «объяснение» Джарджа, и это были отнюдь не тихие слова мудрости.
Шериф Дойл нагло проталкивался сквозь толпу. Констебли подвели Джеремайю к позорному столбу, представлявшему собой грубое сооружение из трех деревянных балок в форме дверной рамы. Хорнбим и Риддик замыкали шествие как судьи, вынесшие приговор.
Джеремайю
Плеть была стандартной «кошкой-девятихвосткой», убойная сила девяти ее хвостов была увеличена вшитыми в кожу камнями и гвоздями. Айвинсон встряхнул ее, словно проверяя вес, и тщательно расправил хвосты.
Такое орудие было в каждом городе и деревне. И на каждом корабле Королевского флота, и в каждом подразделении армии. Считалось, что оно необходимо для поддержания закона, порядка и военной дисциплины. Говорили, что оно отпугивает преступников и нарушителей. Спейд в этом сомневался.
Из собора вышел священник. Спейд, Джардж, Сэл и Джоан посторонились. Спейд не знал этого человека, но он был довольно молод и, вероятно, занимал низший сан. Епископ не унизился бы до присутствия на этом рутинном наказании, но Церковь должна была показать, что одобряет происходящее. Толпа, завидев церковное облачение, немного притихла, и священник громко произнес молитву и попросил Бога простить преступление виновного. «Аминь» сказали немногие.
Хорнбим кивнул Айвинсону, который встал позади Джеремайи и слева от него, чтобы его правая рука могла широко замахнуться.
Толпа затихла.
Айвинсон ударил.
Звук удара плети по коже был громким. Джеремайя не издал ни звука. На его спине появились красные рубцы, но крови еще не было.
Айвинсон отдернул руку и ударил снова. На этот раз показались капельки крови.
Айвинсон двигался медленно: наказание не должно было быть быстрым. Если он устанет, пытка просто продлится дольше. Он в третий раз занес руку и в третий раз ударил, и теперь Джеремайя начал кровоточить в нескольких местах. Он издал стон.
Порка продолжалась. На спине Джеремайи появлялось все больше порезов. Для разнообразия Айвинсон ударил его по ногам, разрывая штаны в клочья и обнажая ягодицы.
— Десять, — выкрикнул шериф Дойл. Считать удары было его обязанностью.
Спина Джеремайи вскоре вся была в крови. Теперь плеть опускалась уже не на кожу, а на мясо под ней, и он начал кричать от боли.
— Двадцать, — сказал шериф.
На агонию стало утомительно смотреть, и некоторые зрители отошли, чувствуя отвращение и скуку, но большинство осталось, чтобы досмотреть до конца. Джеремайя начал кричать при каждом ударе плети, а между ударами он издавал ужасный звук, не то рыдание, не то стон.
— Тридцать.
Айвинсон уже уставал и делал более долгие паузы между ударами, но бил, казалось, с той же силой. Когда он поднимал плеть, с нее слетали куски кожи и плоти, и зрители отшатывались, испытывая отвращение к этим частицам человеческого тела, падавшим на них, словно живой дождь.
Джеремайя был теперь голым, если не считать сапог и кожаного ремня. Он уже не мог кричать и вместо этого плакал, как ребенок.
— Сорок, — сказал Дойл, и Спейд поблагодарил Бога, что все близится к концу.