Дороги
Шрифт:
— Вот именно, прогнозировать бесполезно, всё впервые происходит. Будем учиться на своих ошибках. — Задумчиво произнес Александр.
За неполный месяц, что прошел со дня того самого землетрясения, многое перевернулось в сознании жителей деревни. Никто уже и не вспоминал про интернет, электричество, автомобили. Сходить пешком в Можайкино и обратно уже не казалось безумной затеей. Обмен шел регулярно, и приходилось не просто идти налегке, но и переть на себе груз. Очевидность преимущества обмена над сокрытием реальных сохранившихся активов стала понятна вскоре. Екатеринославцы сохранили крупный рогатый скот, овец, коз, и зерна годного для посева у них оказалось намного больше, чем у соседей. Рожь, озимая и яровая пшеница, кукуруза и подсолнечник дали неплохую всхожесть. Зерно с очевидными
Можайкинские, благодаря овощехранилищу, спасли картофель, морковь, лук, свеклу. Каким-то неведомым чутьем они успели вовремя спасти приличное поголовье кур и уток. Половина всех снесенных яиц шла на восстановление популяции. Жителям деревень привыкшим покупать готовых птенцов на птицефабриках пришлось заново вспоминать, как разводить домашнюю птицу. В трудах и заботах дни шли за днями, становясь обыденностью, похожей на жизнь предков тысячу и более лет назад.
Екатеринославка и Можайкино превратились в два центра мира, связанные между собой экономическими, хозяйственными и родственными отношениями. В первом главой с огромным нежеланием со стороны избираемого, был выбран Харинский Игнат. Он совершенно не желал брать на себя ответственность и пытался сбагрить её на Матвея Леонидовича, будто бы тот сторонний человек и будет беспристрастен по отношению к деревенским. Только все знали, что Матвей с внуком готовы в любой подходящий момент уйти. Такого временного руководителя не желал никто. Пытались избрать инженера Александра, но он категорически не согласился и сказал, что уйдет с Матвеем, если на него станут наседать. Пришлось стать главой Игнату без всякого желания, но смирившись, и приняв выбор односельчан, он начал проводить ту политику, которую от него ждали.
Игнат начал координировать людей, определять какие работы необходимо производить сейчас, какие отложить и чем заинтересовать соседнее село, чтобы выгодно обменяться. Он постоянно курсировал между своей деревней и Можайкино. Впрочем, Вера Петровна, глава соседнего села, появлялась в Екатеринославке не реже.
Матвей Леонидович добровольно попал в бригаду из трех человек, которая занималась сбором годного строительного материала, с помощью которого можно было перегородить в штольне жилые уголки. Тачка Марии Алексеевны пригодилась для этих работ как нельзя кстати, перевозя за один прием по полтора центнера груза. Матвей перестал различать один день от другого, помня только натоптанную дорогу между очередными развалинами и дорогой к штольне. Он с сожалением смотрел на собственную обувь, с каждым днем становящуюся все обветшалее.
Ему повезло, на разборе очередного дома Матвей наткнулся на подпол, в котором чудом сохранились кирзовые сапоги, обильно покрытые ваксой с белым налетом, следами перенесенного жара. На белой петельке, пришитой к голенищу с внутренней стороны, стояла печать с датой, указывающей, что они были произведены еще в стародавние советские времена. Наверное, хозяин дома забыл о них. Сапоги пришлись впору.
— Ну, жених на выданье. — Мария Алексеевна сразу заметила на Матвее обновку. — Была бы на тридцать лет моложе, непременно посваталась бы.
— Да уж, конечно, жених. — Усмехнулся Матвей. — Одинокий дед с прицепом.
— Дед — это состояние тела, а не души. Я даже в свои восемьдесят с гаком не чувствую себя старухой. И хорошо, что сейчас не осталось зеркал, это помогает мне жить в иллюзии, что я еще ничего.
— Да вы еще ничего. — Сделал Матвей комплимент.
— Озорник. — Мария Алексеевна погрозила пальцем.
Несмотря на свой возраст, бывшая директор школы сохраняла потрясающий оптимизм, чувство юмора и работоспособность. Женщины даже побаивались ее, потому что она старалась руководить всеми процессами в штольне. Иногда она вела себя с ними, как строгая учительница, которая могла вызвать в школу родителей. Игнату бывшая директриса стала отличным подспорьем, позволяя не отвлекаться на некоторые хозяйственные задачи. Через нее он транслировал свои пожелания, а она воплощала их, наполняя
— Была директором школы, а теперь я директор штольни. — Шутила она.
Промеж себя ее так и стали звать «директором».
Матвей Леонидович, Александр и Геннадий вернулись в село как раз в момент начала посевной кампании. В полукилометре от села был выбран ровный участок земли, с которого обильные дожди не смыли почву. Сама почва была мертва, поэтому ее за две недели до посева начали оживлять коровьим навозом. Пшеница взошла бы и без этого оживления, но почему-то были сомнения, что во время роста корневая система справилась бы со своей задачей. Жителям Екатеринославки хотелось получить хороший урожай, собрать зерно, солому в достаточном количестве для поддержания поголовья скота.
Александру, как ведущему инженеру, поставили задачу сделать орудие, среднее между плугом и культиватором, нарезающим неглубокие борозды, чтобы его могли утянуть один или два человека. Он со своей задачей справился. Помедитировав над ржавеющим железом с машдвора, Александр переосмыслил роль культиватора. Для этого пришлось выгнуть стойки, на которые крепились режущие лапки, чтобы срезанный пласт почвы отгибался как плугом, но был гораздо мельче. Культиватор пришлось значительно укоротить, оставив всего четыре рабочие лапки. Он опирался на два колеса, оставшихся без резины. Острые края колесного диска служили еще и средством, ограничивающим «метания» культиватора по поверхности.
Человека хватало на один круг в двести метров, затем менялись. Дети шли за следом с ведрами с зерном и аккуратно бросали его в борозды. Другие шли за ними и мотыгами заделывали их. Игнат лично присматривал за работой, чтобы никто не позволял себе халтурить. Каждое пшеничное зернышко было на вес золота. Полуголодные подростки мечтали тайком закинуть горсть зерна в рот, но строгий глава всегда был рядом.
Матвей впрягся в узду после Геннадия, обливающегося потом.
— И это только начало. — Произнес он, выбираясь из-под железной трубки, выполняющей роль упряжи. — На будущий год еще и яровую сеять, и подсолнух и кукурузу, а народу нас больше не станет. Мы же не кошки, не приносим в год по десять штук.
— Ничего, поголодаешь зиму, вперед остальных побежишь на посевную. — Усмехнулся Игнат. — Если пшеница взойдет и переживет зиму, а мы сможем собрать урожай, это будет чудо. Выкормим телят, будем с молоком, выменяем у атаманши курей и будем каждый день омлеты на завтрак есть.
Атаманшей за глаза он называл Веру Петровну, но это не несло в его понимании негативного оттенка. Он уважал ее как руководителя и втайне считал достойнее этой должности, чем себя.
Матвей развернул культиватор на новый круг. Выставил правое колесо по краю свежей борозды, чтобы сохранить равный интервал между ними, опустил лапки в рабочее положение и, упершись новыми «кирзачами» в землю, потянул орудие. Сырая земля легко поддалась его усилиям. Матвей взял приличный старт, но легкость оказалась обманчивой. Ноги скользили по раскисшему суглинку, отбирая дополнительные силы. Через пятьдесят метров он понял, что остаток прогона придется выкладываться. Как только культиватор замер на краю поля, он откинул упряжь в сторону и упал на колени.
— Укатали… лошадку крутые горки. — Произнес он, утирая с лица обильную влагу.
— Это по первой кажется тяжело, а потом привыкаешь и работаешь на автомате. — С еле заметной улыбкой поделился Игнат. — Мысли себе думаешь, а ноги сами идут.
— А тебе уже приходилось таким заниматься? — Удивился Матвей.
— Не таким, конечно, но к примеру, выкопать в одного траншею под дом для канализации лопатой. Если думать про надорвавшуюся поясницу и сорванные мозоли, то много не накопаешь. В деревне всегда было много ручного труда, несмотря на автоматизацию и механизацию. Быстрее сделать самому, чем ждать, когда экскаватор освободится или стогомёт. Мы с отцом сено косили всегда руками, собирали и грузили тоже вручную. Вот это был труд, никому не пожелаешь. Тоже, чтобы не зацикливаться на жаре, на жажде, на усталости мысли думаешь всякие, а тело работает. Своего рода медитация, отключение. Нирваны, правда, ни разу не достиг, но умных мыслей пришло много.