Допущение
Шрифт:
Этот вечер был самый обычный. У калитки Иван попрощался с Булкиным, который зорко следил за моральным обликом начальника и старался сдавать его Наташе с рук на руки. Посмеиваясь над этой мелочной опекой, Иван прошел в дом.
Жена с книгой в кресле сделала вид, что не замечает его прихода.
— Натка, — зашептал он вкрадчиво, — дай пожевать.
— Кто-то там шлындает до полуночи, а теперь дай ему пожевать, — отозвалась Наташа из-за книги. — Хуже Жулика… Ладно уж…
Поставив перед ним тарелку с дымящимися пельменями и бокал в цветочках с чаем, она сказала:
— Тут к тебе товарищ один приходил. Потерся себе у калитки, звоночком
— Мишка — гусар. И часто хаживает?
— Как уговоримся, так он и хаживает.
Понятно: маленькая месть за Светлану. Иван стеснительно похихикал.
— А каков из себя скромненький-то?
— Так ить — с бородой.
— Понятно. Бороде, стало быть, надо на чем-то расти — значит, есть голова. Голове надо на чем-то сидеть — значит, есть тулово. И так далее. Емкий словесный портрет. Надо запомнить.
— Ты ешь пельмени-то, ешь.
— Ыгы, — промычал Иван, давясь огненным пельменем.
— Стало быть, словесный портрет сказал, что зайдет попозже…
Отужинав, Иван вышел в сад, присел на крылечке Было около десяти, и, наконец-то, врубили уличное освещение. В кустах зашуршало, в упор глянули немигающие зеленые глаза. "Кс-кс", — машинально сказал Иван, но Жулик, увлеченный мышкованием, не отреагировал. Потянул ровный, свежий ветерок, запахи сконцентрировались, и от этого голова стала ясная, как после хорошего, крепкого сна. В глубине сада была темень — глаз коли, а ближе к дому глянцево блестели жесткие листья уже отошедших вишен, отбрасывая на асфальтовую дорожку дрожащие размытые пятна.
Там, в конце дорожки, за калиткой, появился кто-то бесформенный, с неразличимым лицом, будто бы скрытым наполовину маской, и деликатно тренькнул звонком. Иван, пристукивая задниками шлепанцев, пошел открывать.
У человека была борода, мешающая сразу определить — кто это, но глаза казались знакомыми. Он был немолод, грузен и высок, хотя и сутулился. Возможно, сутулился он нарочно, чтобы казаться меньше ростом. И еще сбивала с толку эта черная пышная борода…
— Вы? — узнал Иван. — Проходите.
— Маскировался, маскировался, — пробурчал Эрэф не двигаясь с места. Давай-ка прогуляемся, чтоб без лишних ушей. Разговор есть…
— Чудесно здесь, — говорил Эрэф, шагая неторопливо, словно давая помять, что спешить особо некуда. — Зелень цветами пахнет. Чем тебе не юг? Доводилось в Сочах-то побывать?
— Не довелось пока, — вежливо ответил Иван.
— А мне довелось. Чудесное место, я вам доложу. Там и с… женщиной одной познакомился. Впоследствии своей супругой. Ты ее не помнишь.
— Слышал, что у вас была жена, — сказал Иван, — но не знал, что она отсюда. Говорят, она рано…
— Да, да, — поторопился перебить Эрэф. — Такое несчастье. Врачи ничего не могли сделать. Но мальчишка жив-здоров Да он и не мальчишка уже… Как пахнут. Я уж и забыл, что это такое — цветы.
— Давно прибыли? — спросил Иван, чтобы отвлечь старика.
— Буквально пару часов, — сказал Эрэф. "Врет", — убежденно подумал Иван и, не сдержавшись, хмыкнул. А хмыкнул он потому, что раньше и представить бы себе не смог, будто Эрэф способен соврать. Да что там представить, он бы в драку полез, вздумай кто-то хоть намекнуть, что Эрэф врет. Это был столп, титан, умница. Его слово было закон. Курсанты подражали ему во всем и на досуге отрабатывали перед зеркалом тяжелый, давящий эрэфовский взгляд из-под насупленных бровей. Во время семинаров на любой, даже самый заковыристый и едкий, с подтекстом вопрос он отвечал молниеносно и с таким спокойствием, словно читал по бумажке. После этого
Они прошли квартал, и Эрэф неожиданно свернул в переулок. Прогуливаться в шлепанцах было очень неудобно: спадали, черти.
— Можно быть с тобой откровенным? — спросил между тем Эрэф. — Я хочу, в конце концов, чтобы между нами не было недоразумений. Тебя, сынок, в свое время удивило, что я вышел на прямую связь. Да, это, конечно, дорогое удовольствие, но дело в том, что это не кто-нибудь, а ты, с другими я так не общаюсь. Ты, Ваня, всегда выделялся среди курсантов. Одной прилежности да исполнительности мало. Было в тебе что-то такое неординарное, что-то такое, знаешь ли, многообещающее. Что греха таить, ты всегда был моей надеждой, моей будущей опорой. Поверь, ни за кем я не следил так пристально, как за тобой. Признаюсь честно, твои быстрые успехи сначала поставили меня в тупик, потом понял — недооценил. Недооценил, Ваня, есть такой грех.
"Ох, мягко стелет", — подумал Иван.
— Но это все лирика, — продолжал Эрэф, резко меняя тему, — Я вот к чему. Как-то у нас на родине все обанкротилось: у власти серость непролазная, в искусстве — шарлатанство, науку двигают обросшие шерстью питекантропы. Народ истосковался по истинным гениям и героям. Надоело, понимаешь, обходиться суррогатами. Вот тут мы и подходим к главному… Какой-то идиот из агентства новостей пустил в эфир закрытую информацию: есть, мол, в свеженькой колонии, на так называемой Земле, наш отечественный супермен, который изобрел новое оружие и уже в одиночку расправился с контрагентом. А нашей публике только дай сенсацию. Белковых почему-то недолюбливают, хотя любой из них стоит сотни бездельников, которые норовят помитинговать, а не работать. А тут — герой, с самим контрагентом справился! От известия о новом оружии просто в какой-то экстаз впали. Да еще один умник хворосту в огонь подбросил. Улучил момент. Это, говорит, никакое не оружие, а возможность использовать пространство и время в мирных целях. Бред собачий. А народ опять в экстаз. Из крайности, что называется, в крайность.
— Не бред, — хмурясь, сказал Иван. — Это действительно не оружие.
— Не буду спорить, — охотно согласился Эрэф. — Одним словом, толпа ухватилась за это пространство и время в мирных целях, и вот наш Дай Банг на пьедестале. Как тебе это нравится?
— Не понимаю, — Иван скосился на наручные часы.
— А что тут понимать? — добродушно сказал Эрэф. — Ты уже обогнал Президента на добрую сотню голосов. Учти, что военный сектор за нас. А это основное в перевороте. Народ — за тебя, ты с нами, следовательно, и народ за нас.
— За кого: за вас? — уточнил Иван.
— За тебя, за меня, за наших друзей. "Старый лис, — подумал Иван. — Вот и ты попал в ситуацию от которой скверно пахнет. Выходит, здорово припекло, если единственный выход — переворот. Ай да патриот! Собственная шкура-то, оказывается, роднее абстрактного отечества. А еще трибуналом пугал, злодей".
Будто услышав его мысли, Эрэф сказал:
— Ты, Ваня, не беспокойся, тут все без обмана. Я похлопотал, никакого трибунала не будет — ты амнистирован. Так что можешь смело баллотироваться в Президенты. — И ободряюще подмигнул.