Дом волчиц
Шрифт:
— Дай посмотреть. — Он быстро шагает к кровати. Амара и Дидона поспешно отскакивают в сторону. Феликс отводит ладонь Виктории от ее лица, оценивает повреждения и нажимает пальцем ей на скулу. Она морщится. — Ничего не сломано, — говорит он, вставая. — Заживет.
Он подходит к Парису и толкает его в грудь.
— Какого хера ты творишь? Что, сейчас ты уже не такой большой мужик? Ну-ка вали отсюда на хер.
Парис, не дожидаясь дальнейших понуканий, на нетвердых ногах выходит из кубикулы.
— А ты следи за языком, — говорит Феликс, снова поворачиваясь к Виктории, испуганно вжавшейся спиной в стену. — Я знаю, что произошло. Ты его подначивала. Я прав? —
Глядя на флаконы духов, стоящие на подоконнике Виктории, Амара мечтает схватить один из них и разбить о голову Феликса; представляет, как закричит, чтобы он перестал. Но вместо этого лишь в ужасе приникает к стене точно так же, как и остальные волчицы.
Феликс выпускает Викторию, и она отползает в угол кровати, подальше от него. При виде боли на ее лице у Амары сжимается сердце, но глаза Виктории сухи. Амара понимает, что ни разу не видела свою подругу плачущей.
— Остальных это тоже касается. Придержите языки, — приказывает Феликс. — Мне здесь не нужна какая-нибудь бесполезная Драука с изуродованным лицом. Посмотри на себя! — презрительно бросает он Виктории. — Ни один мужчина еще много дней не захочет к тебе прикоснуться. — Он отдергивает занавеску и в ярости выходит из лупанария.
— Не надо, — произносит Виктория, вскинув ладонь, когда Дидона пытается к ней подойти. — Не говори ничего. Просто оставь меня в покое.
Девушки расходятся по кубикулам со смутным чувством, что взаимные утешения были бы равноценны пренебрежению к страданиям Виктории. Амара в одиночестве сидит на кровати, глядя на старую отцовскую сумку. Она представляет Феликса в его покоях, лежащий в его столе перстень Марцеллы, улыбку на его лице, когда она его принесла, и закрывает глаза.
Юлиус
Глава 20
Гладиатор-фракиец Келад — предмет девичьих воздыханий!
Солнце над головой светит так жарко, что Амара едва не падает без чувств. Ее держат на ногах только тесная толпа и Виктория, взволнованно толкающая ее локтем в ребра. Будь у нее выбор, она предпочла бы провести свой первый настоящий выходной в Помпеях иначе. Она и другие волчицы проснулись затемно, потащились на противоположный конец города, стояли под открытым небом на рассветной прохладе, наблюдали за восходом солнца и изнемогали от палящей жары только для того, чтобы занять лучшие места с видом на выход гладиаторов в амфитеатр. Сегодня первое июля — день, когда новоизбранные городские чиновники приступают к исполнению обязанностей, а главное, дают публичные игры по случаю вступления в должность.
Амара ищет взглядом Фуска. Возможно, он уже где-то здесь, на арене, и беспокоится, как бы нынешнее действо не затмило игры, которые он устраивал в прошлом году. В их последнюю встречу он долго брюзжал на эту тему. Эгнаций оказал ей немало услуг, но, пожалуй, больше всего она обязана ему за связь с дуумвиром. Амара и Дидона регулярно выступают как в доме Фуска, так и в доме Корнелия, но Фуск — менее требовательный хозяин. Там от них редко ожидается что-то большее, чем пение, главным образом потому, что жена Фуска имеет больше власти над мужем. Амара никак не может привыкнуть к близкому знакомству с влиятельными мужчинами. В доме Корнелия Фуск рассказывает ей о бытовых подробностях своей жизни — о фонтане, который он заказал для тестя, о книгах, которые читают двое его сыновей, — и, разумеется, она знает все о его предпочтениях в постели.
— Вот и он! — визжит Виктория. — Это Келад!
Амаре не удалось бы расслышать ни слова, если бы Виктория не кричала ей на самое ухо. Голова ее раскалывается от грома фанфар, возвещающих о приближении гладиаторов, и рева трибун. Однако их долгое изнурительное ожидание наконец окупается: толпа выносит их в первый ряд, к самому входу в амфитеатр.
— Келад! — кричит Виктория. — Келад!..
Ее крик сливается с гулом публики, но в это самое мгновение фракийский великан, будто повинуясь ее воле, поворачивается к волчицам, в два широких шага оказывается рядом с ними, одним махом поднимает Викторию в воздух и целует ее в губы. От изумления она даже не отвечает на поцелуй. Толпа вокруг них взрывается восторженными воплями. Амару сильно задевает по голове стоящая позади девушка, пытающаяся ухватить гладиатора за кожаный пояс и дотронуться до его смазанной маслом груди.
— Келад! Келад!
Гладиатор ставит Викторию на землю, говорит что-то ей на ухо и снова присоединяется к процессии, обеими руками махая толпе.
— Он бы поцеловал меня, а не ее!.. — кричит Амаре Бероника. — Если бы я стояла впереди, он бы поцеловал меня! — Ее взбудораженное лицо почти неузнаваемо от гнева и разочарования. Амара радуется, что этого не слышит Виктория. Та остолбенело стоит на том же месте, где ее поставил Келад, не обращая внимания на толчки толпы, устремившейся к арене.
— Пошли! — кричит Амара, хватая ее за руку. — Иначе не сядем!
Все пять волчиц держатся за руки и цепляются за тоги друг друга, чтобы не потеряться в бурном человеческом потоке. Им положено сидеть далеко в заднем ряду, на самой верхней ступени.
Девушки встают в длинную, медленно движущуюся очередь из женщин, занимающих худшие места во всей арене. Когда они добираются до верха амфитеатра, ноги Амары подкашиваются от усталости. Задний ряд быстро заполняется, и приходится немало потолкаться, прежде чем Кресса замечает свободное место, где они могут кое-как расположиться все вместе. После яростной перепалки с другой женской компанией им наконец удается сесть, хотя Дидона, будучи самой хрупкой из девушек, вынуждена примоститься на коленях у Амары.
— Ты просто обязана сообщить нам, что тебе сказал Келад, — говорит Амара Виктории, уклонявшейся от ответа на этот вопрос весь путь вверх по ступеням.
Виктория улыбается, наслаждаясь своей тайной.
— Только представьте, каково было бы обладать таким мужчиной!
— Может, он самый обыкновенный, — говорит Бероника. — Может, он никчемный любовник.
— Не будь такой желчной! — смеется Кресса. — Можно подумать, ты бы ему отказала.
— А вот и отказала бы! — горячо возражает Бероника. — Я никогда бы не изменила Галлию.
Остальные смеются.
— Даже я, возможно, отдалась бы Келаду, — признается Дидона. — А это о многом говорит.
— Какая у него мощная грудь!.. — вздыхает Виктория. — Все равно что обниматься с Аполлоном!
Амара елозит на деревянном сиденье. Как бы мало ни весила Дидона, держать ее на коленях слишком жарко. Натянутый над их головами навес защищает от солнца, однако в то же время превращает амфитеатр в теплицу. Здесь не только худшие, но и самые душные места. Шум голосов, эхом отдающийся от стен арены, превращает амфитеатр в улей.