Дом волчиц
Шрифт:
— Я бы понравился твоему отцу? — спрашивает он.
— Не знаю, — спрашивает она, удивляясь прямоте его вопроса.
Менандр смеется.
— Пожалуй, это лучше, чем «нет».
— А я твоему?
— Думаю, дочь врача его бы больше чем устроила.
— Моим родителям пришлось бы не по душе наше поведение.
— Да, полагаю, что ты права. — Менандр крепко прижимает ее к себе на случай, если она решит почтить покойных родителей, отсев подальше. Какое-то время они молчат, и Амара подозревает, что он, как и она, думает обо всем, чего
— Думаю, ты согласишься, что я могу предложить тебе еще меньше, — шутя отвечает Амара, но собственные слова отдаются болью в ее сердце. Ей никогда уже не стать прежней и не вернуть свою старую жизнь.
— Ну не знаю, — с улыбкой говорит он. — На рынке за тебя дали бы раз в пять больше, чем за меня.
— К счастью, сегодня никто никого не покупает.
— Нет, — говорит он и быстро, словно боясь потерять решимость, наклоняется к ней для поцелуя.
«Вот каково по-настоящему желать мужчину, — думает Амара в его объятиях. — Вот что значит счастье».
— Все в порядке? — Менандр отстраняется и с тревогой вглядывается в ее лицо. — Надеюсь, я тебя не расстроил?
Амара понимает, что дрожит.
— Нет, ты меня не расстроил! — говорит она, успокаивающе притягивая его к себе. — Я просто чувствую… — Она прерывается, не находя слов, чтобы передать охватившие ее счастье и боль. Менандр смотрит все так же обеспокоенно, и она снова пытается объясниться: — Я настолько привыкла ничего не иметь, что… Теперь, когда у меня внезапно что-то появилось, когда я что-то почувствовала, мне… — Она умолкает на полуслове.
— Радостно и грустно?
— Да, потому что нам не принадлежит ничего, даже счастье.
— Тимарета, даже рабы имеют право на счастье. Чувства — это единственное, что принадлежит нам самим. — Он передает ей маленькую фляжку вина, и она делает глоток. — Знаю, этот день короток, но он наш, он принадлежит только нам.
— Хочешь сказать, чтобы я не тратила его впустую?
— Нет, потому что наш разговор не пустая трата времени, — произносит он, забирая у нее фляжку. — Сегодня никто не указывает нам, что делать. Ты можешь не сдерживать свои чувства. Впрочем, я надеюсь, что тебе снова захочется меня поцеловать, — добавляет он, помолчав.
Она смеется.
— Да, пожалуй.
— А еще я хочу, чтобы ты рассказала о своем пении, — говорит он, откидывая волосы с ее плеч. — Вы с Дидоной посещаете столько пиров. Я уже боялся, что ты теперь слишком важная особа, чтобы со мной встретиться.
— Ну что ты! — восклицает она. — И потом, не было бы никакого пения, если бы ты не заполучил для меня лиру.
— Я сделал это в собственных интересах. Просто хотел послушать, как ты играешь, — произносит он, прижав ее к себе.
Его страстность будит в ней невольное отторжение. Амару слишком часто вожделели другие мужчины, и любые воспоминания о пережитом насилии вызывают боль. «Но это Менандр!» Она обхватывает ладонью его щеку,
— Хотелось бы мне, чтобы мы познакомились в нашей прошлой жизни.
— Я знаю.
— Сколько я ни пытаюсь сохранить в душе прошлую себя, ее больше не существует. На днях я вспоминала свою мать. Что она подумала бы обо мне, встреться мы сейчас? Но она бы меня не узнала. Я и сама не узнала бы себя. — Слова льются из нее бурным потоком, и Амаре остается лишь надеяться, что они не звучат как бессмыслица. Она сама не знает, зачем говорит все это Менандру, но ей отчаянно хочется быть понятой. — Иногда я думаю, что тебе еще тяжелее. Потому что моя жизнь круто изменилась, от прошлого не осталось ничего. Но ты… ты словно живешь по ту сторону зеркала.
— Ты о том, что я из сына гончара превратился в раба гончара?
— Да.
— Это тяжело. Но я знаю, что моя жизнь не тяжелее твоей. — Он берет Амару за руку и снова прикладывает ее к своей щеке, накрыв ее пальцы своими. — Впрочем, ты осталась тем же человеком. Я вижу тебя прежнюю.
— Мне так многого не хватает. — Она вздыхает, но потом улыбается, стараясь поднять им обоим настроение. — Прежде всего еды.
— Ох уж этот итальянский сыр! — морщится Менандр. — Чем они только кормят своих коз?
— А ужасный рыбный соус, которым они поливают любое блюдо!..
— Даже самой пресной фасоли можно придать остроты с помощью гнилых анчоусов.
— А хлеб словно замешан на песке.
— И в самом деле, что же они кладут в муку? — озадаченно спрашивает Менандр.
— Я скучаю по маминому рагу.
— Я тоже. — Он с хитринкой поглядывает на нее. — Уверен, что рагу моей матери было вкуснее.
— Никто не готовит рагу лучше, чем женщины из Афидны.
— Хочешь мне это доказать?
— Возможно.
Менандр целует ее, и на сей раз ее чувства не омрачаются ни единой тягостной мыслью.
В лупанарии время тянется бесконечно, но день, проведенный с Менандром, будто пролетает мгновенно, хотя прошло уже несколько часов.
— Амара! Вот ты где! Мы же договорились встретиться после второго боя гладиаторов! Мы бродим тут целую вечность!
Раньше она никогда не испытывала сожаления при виде Дидоны, но сейчас у нее тоскливо ноет сердце. Она поднимает взгляд на четырех собравшихся вокруг нее подруг и безотчетно сжимает ладонь Менандра.
— Не может быть, что уже пора возвращаться!
— И не говори! — возмущенно соглашается Виктория. — Келад еще даже не выходил!
Феликс велел им всем уйти заблаговременно, чтобы не попасть в толпу и успеть обслужить многочисленных клиентов, желающих отметить праздник в лупанарии. Вероятно, бой Келада, самого прославленного гладиатора, отложили до конца игр.
Менандр кладет ладонь на ее плечо.
— Мы скоро увидимся, — нежно говорит он.
— Но это же неправда! Сам знаешь, что это не так!