Дом волчиц
Шрифт:
Марцелла по-детски прячет руку за спину.
— Нет.
— Ты можешь положить конец платежам. Мы сегодня же спишем всю ссуду.
— Оно принадлежало моей матери. Она умерла. Я не могу его отдать.
Марцелла, одиноко стоящая в убогом жилище, которое делит с пьяницей-мужем, кажется трогательно хрупкой. Феликс с легкостью разгромит ее дом, превратив его в груду обломков.
— В дымных маленьких закусочных легко возникают пожары, — говорит Амара. — Будь поосторожней с печью. — Она выдерживает угрожающую паузу и протягивает раскрытую ладонь. — Дай мне кольцо. Если не дашь,
Никто еще не смотрел на нее с большей ненавистью, чем Марцелла. Женщина в последний раз вертит перстень на распухшем от жары пальце. Она медленно, с трудом стягивает его с себя, словно борясь с собственной плотью. Наконец она бросает кольцо на ладонь Амары.
— Никогда сюда не возвращайся.
— Поверь, — говорит Амара, — я только что оказала тебе услугу.
Она понимает, что это правда, ведь Марцелла могла лишиться куда большего, чем кольцо, и все-таки собственные слова кажутся ей чужими. Она понимает, что заговорила в точности как Феликс.
Глава 19
— Таких ужасных стихов я еще не слышал! — Приск покатывается от хохота над историей о том, как волчицы пели сочиненный Корнелием гимн Флоре.
Дидона и Амара тоже смеются, а Сальвий качает головой.
24
Пер. М. Л. Гаспарова.
— Если бы я знал, какие слова вы положите на эту прекрасную мелодию, я никогда бы вас ей не научил, — мрачно говорит он, но его глаза улыбаются.
Сегодня ночью девушки должны расплатиться за уроки музыки, но они чувствуют себя как на празднике. В маленькой столовой Сальвия мерцают свечи, и в открытые окна веет вечерней прохладой. Этот ужин уступает в великолепии посещенным ими пирам — Сальвий потчует их рагу из фасоли и небольшими кусочками жареной голубятины, — но Амара впервые с тех пор, как покинула отцовский дом, ощущает себя почти в кругу семьи. Она подозревает, что то же самое чувствует и Дидона.
Сальвий подливает всем вина и протягивает пустой кувшин своему рабу. Маленький мальчик выскальзывает за дверь, чтобы снова его наполнить.
— Итак, когда ваше следующее выступление?
— В последнюю ночь Флоралий! — отвечает Дидона. — Только на сей раз мы будем исполнять Овидия. Эгнаций дал нам выучить кое-какие стихи.
— Придется подобрать для вас более подходящие мелодии, — говорит Сальвий. — Приск, может, ты что-нибудь подскажешь?
— Я бы посоветовал свою любимую песню, которую когда-то играл твой отец.
— Значит, вы двое знакомы с самого детства? — спрашивает Амара, макая в рагу ломоть хлеба.
— У наших отцов было общее дело, — говорит Приск. — Да и у нас тоже, еще десяток лет назад. Скажу без ложной скромности, среди
Амару не удивляет, что их учитель музыки — вдовец. Странно думать скорее о том, что Приска дома ждет жена. Несомненно, именно поэтому ужин проходит в доме Сальвия. На мгновение тень отсутствующей женщины омрачает их уютную трапезу. Девушкам становится непросто притворяться, что это обыкновенное дружеское сборище.
— А вы как попали в Помпеи? — спрашивает Сальвий.
— О, это не слишком веселая история, — отвечает Амара.
— Вы ведь не родились рабынями, правда? — осведомляется он. Амара спрашивает себя, как он угадал, но потом вспоминает слова Фабии: «Ты до сих пор ведешь себя так, будто ты что-то значишь». Незачем снова задавать тот же вопрос. — Вы слишком образованны, — продолжает Сальвий. — Простите. Разумеется, нынешний образ жизни для вас мучителен.
Какие бы добрые побуждения им ни руководили, Амара предпочла бы, чтобы он об этом не упоминал. Она чувствует, как напрягается сидящая рядом Дидона. Неужели он не понимает, что иногда единственным спасением является забвение?
— Кроме того, ты чересчур скромна, — обращается Приск к Дидоне, проведя подчеркнутое различие между двумя девушками. Амара хмыкает. — Прости. — Он поворачивается к ней. — Не хотел тебя обидеть.
— Я не обиделась, — говорит Амара. — Как бы там ни было, ты прав. Раньше я была конкубиной. А она нет.
«Но это не значит, что я ненавижу свою участь меньше нее», — мысленно добавляет она.
— Простите. Зря я об этом заговорил, — вмешивается Сальвий, почувствовав перемену настроения.
— Может, споем? — неестественно бодрым, беспокойным голосом спрашивает Дидона.
Амара понимает, что подруга лишь делает хорошую мину при плохой игре. «Что ж, она учится защищаться, — думает она. — По крайней мере, это лучше, чем слезы».
— Было бы чудесно! — подхватывает Приск.
Сальвий берет лежащую на крышке сундука флейту, которую, очевидно, нарочно положил туда перед их совместным ужином.
— Начнем с нашей старой любимицы? — Он, не дожидаясь ответа, начинает играть песню о пастухе и его возлюбленной.
Все начинают петь и уже после первого куплета забывают о неловкости и грусти. Глядя на полное радости лицо Дидоны, Амара понимает, что любит ее больше всех на свете. По ее телу разливается тепло. У нее никогда еще не было такой близкой подруги. Дидона освещает ее сумрачную жизнь своим светом.
Одна песня сменяется другой, девушки учатся у Сальвия новым мелодиям и исполняют для мужчин положенный на музыку миф о Крокусе и Смилакс. Благодаря приподнятому настроению они поют еще лучше, чем на пиру у Корнелия. Амара чувствует, что у нее горят щеки. Сегодня ей не приходится ограничивать себя в вине, и ее бросает в жар. Так вот какой могла быть ее жизнь, будь она свободной помпеянкой!