Дом над Онего
Шрифт:
На обратном пути, на реке Несь, Николай Яковлевич встретил своего учителя Ивана Лепехина, и уже вместе — через Архангельск, Каргополь, Пудож и южный берег Ладожского озера — они вернулись в Санкт-Петербург.
В 1774 году, вследствие интриг в Академии наук, Озерецковского провалили на экзамене по естественной истории, и лишь благодаря протекции Лепехина и Лаксмана [110] он смог продолжить учебу в университетах Лейпцига и Страсбурга, где в 1778 году получил степень доктора медицины. После возвращения на родину Озерецковский получил (проголосовали единогласно!) место адъюнкта натуральной истории, а в 1782 году был избран академиком. После чего снова уехал в Европу, на сей раз сопровождая молодого Бобринского [111] , воспитанника графа Орлова, однако не ужился с капризным юношей и в Москву из Парижа вернулся пешком. Через год Николай Яковлевич вошел в
110
Эрик (Кирилл) Густавович Лаксман (1737–1796) — российский ученый и путешественник шведского происхождения; химик, ботаник, географ.
111
Алексей Григорьевич Бобринский (1762–1813) — граф, внебрачный сын императрицы Екатерины II и Григория Григорьевича Орлова, родоначальник графского рода Бобринских.
Летом 1785 года Озерецковский совершил важнейшую экспедицию своей жизни — путешествие по великим озерам Карелии — Ладожскому и Онежскому (именно тут наши пути пересеклись, о чем я писал выше). Записки об этом путешествии оперативно публиковались в очередных номерах журнала «Новые ежемесячные сочинения», а в 1792 году вышла книга «Путешествие по озерам Ладожскому и Онежскому», за которую Николай Яковлевич был удостоен ордена Святого Владимира IV степени.
Однако Озерецковский на этом не остановился. В 1805 году он отправился на озеро Ильмень, а в 1814 году — к истокам Волги и на озеро Селигер. Обе экспедиции описаны в его книгах. Одновременно Николай Яковлевич участвовал в работе над «Словарем Академии Российской», а также издал четвертый том «Дневных записок», посвященных экспедиции профессора Лепехина [112] . Будучи уже признанным ученым, Озерецковский до конца своих дней жил в нищете, о чем свидетельствует прошение Николая Яковлевича о финансовой поддержке. «Много лет, — писал он, — путешествую по России для исследования натуральных произведений, в 1771 году лишился я всей моей собственности в Ледовитом море, в 1773 году погорел в Великих Луках, в 1814 году в озере Ильмень потонули остатки моих пожитков».
112
В 1805 году был издан подготовленный Н. Я. Озерецковский IV том «Дневных записок» экспедиций И. И. Лепехина. Этот том по своему содержанию продолжал серию, начатую самим И. И. Лепехиным, но включал, наряду с сочинениями покойного академика, труды других исследователей — самого Озерецковского, опубликовавшего описание собственного путешествия по Белому морю, а также работы В. В. Крестинина, А. И. Фомина и других.
Незадолго до смерти Николай Яковлевич встретил одного из своих учеников и спросил:
— Я слышал, брат, ты много работаешь. Это хорошо.
— Да, но доходы невелики.
— Не тревожься, брат, о доходах, ибо не тот честно трудится, кто делает это ради денег, но тот, кому деньги служат для дальнейших трудов.
Озерецковский умер 28 февраля 1827 года в нищете. Перед самой смертью ученый попросил дать ему карту северных оконечностей России и долго водил угасающим взором по старым тропам.
12 декабря
Время от времени я слышу голоса (в частности, со страниц «Жепы», но не только): вот, мол, закопался Вильк в российской глубинке, поселился среди заонежских рыбаков да огородников, совсем утратил связь с миром, а заодно и хорошие манеры. А у меня почему-то совершенно другое ощущение… Наверное, это подтверждает правоту моих критиков. Забавно…
Сидя на самой макушке мира (я уже писал в свое время, почему именно макушке) и следя отсюда за событиями, которые волнуют «Жепу» (взять хотя бы «оранжевую революцию» на Украине), я чувствую себя Марко Поло, которому, как пишет Бувье, «с его перспективы спор между Генуей и Венецией казался обычным соперничеством за пару центнеров перца». А эти скандалы, которым нет ни конца ни края… Так и хочется воскликнуть: «Фу!» — как кричала княгиня Тикондерога своему фокстерьеру, заинтересовавшемуся очередной кучкой.
23 декабря
Настали самые короткие и темные дни… Около трех часов дня из щели между небом и землей по другую сторону Великой Губы, в районе Вигова, просочилось немного алого света. На одно краткое мгновение. Не успели мы оглянуться — и свет, и щель исчезли.
1
Чудесная мощь и великолепная практика — набирание воды и рубка дров!
Новый год лучше всего начинать с рубки дров. Если ночью выпил, хмель выйдет вместе с потом, а если встретил Новый год трезвым, то хоть воду из мышц выдавишь. Избавиться от избытка влаги в теле — уже неплохо.
Мастером в этом деле был один из любимейших моих писателей-путешественников — швейцарец Николя Бувье. В «Дорогах и поражениях» он рассказывает Ирэн Лихтенштейн-Фолл, как в своем деревенском доме в Колони полтора года рубил старые вязы. В то время он работал над «Рыбой — Скорпионом», и когда слова не шли на ум, Николя выходил во двор и часок рубил дрова. «Благодаря этому упражнению, — утверждает он, — я сохраняю равновесие между миром внутренним и внешним — обтесываю и себя, и колоду».
Я вспомнил эти слова, потому что сам вот уже которую неделю раскалываю тяжелым колуном бревна старого дома из Великой Губы. Бревна сухие, с пазами, часто с клиньями. Правда, радости от такой рубки меньше, чем когда рубишь лесные, замороженные (аж звенят!) стволы осины и березы, которые сами раскалываются в руках, зато каждая балка старой заонежской избы за долгие годы впитала столько людских судеб, что ей есть о чем поведать под ударами колуна. Слушая эти истории, ловишь ритм и забываешь обо всем на свете. Уже не «я» рублю деревья, а деревья рубятся. Колун — раз за разом — опускается точно в нужное место. Без всяких усилий с моей стороны.
Рубка дров напоминает стрельбу из лука. Занятие, достойное пера какого-нибудь Ойгена Херригела [113] .
6 января
Я уже давно собираю все связанное с волками. Знакомым хорошо известно об этом моем «бзике», и они присылают всякую всячину: с Алтая — уши волчицы, с Золотых гор близ Клодзко — фото бирюка. Или вот сухую мошну белого борза в эксцентричном амулете чеченских боевиков. «Борз» — по-чеченски «волк». Мне дарят открытки с волками, марки с волками, книги о волках, фотографии, иллюстрации… Да что там, Моника из Кракова даже прислала мне книгу Лешека Слупэцкого [114] под названием «Оборотничество».
113
Ойген Херригел (Евгений Херригель; 1884–1955) — немецкий философ, популяризировавший дзен в Европе (по мнению японских мастеров дзен; профессор Херригел является одним из немногих неяпонцев, которые поняли суть дзен). Свою главную книгу «Дзен и искусство стрельбы из лука» Ойген Херригел писал пятьдесят лет — с 1929-го по 1948 г. Эта книга переведена на тринадцать языков и издается до сих пор.
114
Лешек Павел Слупэцкий (р. 1956) — профессор университета в Жешове.
А на Рождество от петрозаводских друзей я получил новый роман Виктора Пелевина под названием «Священная книга оборотня». Виктор Олегович, как всегда, превзошел сам себя. На посылке друзья написали: «Пускай служит тебе, Чувак. Чуй дух! [115] » Интересно, что они помнили и о празднике, и о том, что полнолуние между Рождеством и Святками — самое подходящее время для превращений. Настоящий рождественский подарок.
За тему оборотня Пелевин берется не первый раз. В конце девяностых годов прошлого века он написал забавный рассказ «Проблема верволка в средней полосе». Неологизмом «верволк» Виктор Олегович предлагал заменить русского «оборотня»: «Русский корень указывает на происхождение феномена, а романоязычная приставка помещает его в общеевропейский культурный контекст». При этом Пелевин беспощадно высмеивал представителей сил безопасности, которых в народе зовут «оборотнями в погонах» — якобы они днем охраняют порядок, а ночью сами присоединяются к волкам. Действие происходило в деревне Коньково под Москвой, и там впервые у Пелевина появился Саша Серый, ныне — в «Священной книге оборотня» — генерал-майор ФСБ Александр Лебядкин. Он же пес Пиздец.
115
Приветствие польских харцеров.
Пелевин вернулся к русскому «оборотню», потому что — как объясняет сам писатель — слово «оборотень» более емкое, чем европейские аналоги, оно означает человека, способного воплощаться в любое животное, тогда как английские «werewolf» или польский «wilkolak» указывают на превращение именно в волка, хотя, например, в китайском фольклоре оборотень ассоциируется скорее с лисами. Впрочем, радикальной разницы тут нет, ведь как лисы, так и волки относятся к семейству собачьих.
Герой нового романа Пелевина — лисица А Хули, китайская куртизанка, которая стала оборотнем две тысячи лет назад и после ряда блядских инкарнаций (она и под Лениным бывала…) работает виртуальной проституткой в Москве. Мы знакомимся с ней в баре отеля «Националь»…