Долина в огне
Шрифт:
Шпиль церкви был его ориентиром, и расстояние он тоже определял по этому шпилю да по высокой трубе мусорной печи. Их было видно отовсюду: из леса, простиравшегося за старой фабрикой, с вершины Медового холма, со шлакового отвала и даже с далекого полусгоревшего копра старой шахты Роббина, если взобраться по обугленным доскам наверх.
В этих пределах протекала вся жизнь Бенедикта.
Он отворил поросшую мохом калитку и направился к дому священника. Экономка отца Дара миссис Ромьер вскапывала во дворе грядки, как и те женщины, которых он видел по
— Здравствуйте, миссис Ромьер, — вежливо сказал Бенедикт.
Она вздрогнула от неожиданности.
— Он приезжает завтра? — спросил мальчик.
Но миссис Ромьер снова вонзила лопату в землю и ничего не ответила.
Бенедикт обогнул дом и пошел по вымощенной кирпичом дорожке через сад, огороженный высоким забором, увитым виноградом. Дорожка вела к ризнице церкви. Войдя в ризницу, мальчик прислонился к двери, словно к чему-то прислушиваясь. О чем бы он ни думал по дороге, в каком бы ни был настроении, но как только входил в церковь, он как бы попадал в другой, особый мир, полностью отрешенный от внешнего мира. Бенедикт постоял некоторое время у двери, собираясь с мыслями, настраиваясь на благочестивый лад.
От застарелого запаха пыли и людского пота, въевшегося в спинки церковных скамей, истертых до блеска многими поколениями прихожан, от запаха ладана и воска, смешанного с ароматом увядших лилий на алтаре, у него сильнее забилось сердце, а щеки начали гореть. Он вздрогнул, стараясь сдержать свой восторг. Его окружала тишина, казавшаяся осязаемой: та сокровенная тишина, которую он познал через католицизм, — тишина всех церквей мира. Она была как бы материальным воплощением религии, рассеянной во времени и пространстве и в то же время единой. Мальчику казалось, что, не сдвинувшись с места, он может сразу же очутиться в Риме, в соборе св. Петра.
Завтра он опять придет сюда и будет отдавать распоряжения мальчикам — служкам при алтаре, подготовляя все к ранней и поздней обедням. Он придет сюда в пять утра, затем в семь и еще раз в полдень. — на все богослужения.
Из ризницы Бенедикт прошел в церковь. Он остановился на верхней ступеньке алтаря и внимательно, настороженно всмотрелся в полумрак церкви, как если бы он был уже священником; он слышал все звуки, ощущал все запахи, замечал все вокруг. Из-под купола длинными блеклыми лохмотьями свисала облупленная краска, изображение чуда Христова с хлебами было изранено трещинами. Бенедикт содрогнулся: это показалось ему кощунством.
Зато стены церкви все еще были прекрасны, а через окна струились такие красивые и радужные лучи, что казалось — они льются сюда прямо из рая. Сейчас на задних скамьях сидело несколько женщин и детей; еще несколько человек стояли на коленях или ждали у исповедальни.
Бенедикт смиренно встал последним, сознавая свое ничтожество, склонив голову. «Святая Мария, матерь божья, молись за нас грешных, аминь».
— Я исповедовался неделю назад, отец мой, — сказал он тихо, когда подошла его очередь.
Решетчатая дверца, отделяющая его от отца Дара, со стуком распахнулась. На него пахнуло
— Я ни в чем не грешен, мне не в чем исповедоваться, отец мой, — проговорил он.
Отец Дар повернул к нему лицо и хрипло спросил:
— Кто это?
— Это я, Бенедикт, — ответил тот, зардевшись.
— Вот как! — Отец Дар разглядывал его в полумраке. — Может ли это быть, сынок? — спросил он.
— Мне не в чем исповедоваться, — повторил Бенедикт с упрямой гордостью.
Наступило молчание. Он ждал. Взгляд старого священника пронизывал его насквозь, и Бенедикт чувствовал, что старик не верит ему. Мальчик склонил голову еще ниже.
— Тогда зачем же ты пришел? — спросил наконец отец Дар.
Бенедикт вспыхнул. В голосе старого священника ему послышался усталый упрек.
— Я прихожу на исповедь каждую неделю, — забормотал он. — Я рожден во грехе...
Опять стало тихо.
Священник задумчиво повторил:
— Не в чем исповедоваться? За целую неделю ты ни разу не согрешил и помыслы твои все время были чисты? — спросил он.
— Да, отец мой, — отозвался Бенедикт.
— А быть может, — проговорил старый священник, придвигаясь к нему, — ты повинен в грехе гордыни?
— Я не понимаю, что вы хотите сказать, — пробормотал Бенедикт.
Старик вытер глаза с тайным умилением.
— Все мы не без греха, — сказал он хрипло. — Ты ли, я ли...
Он умолк. Молчание длилось так долго, что Бенедикту почудилось, будто тишина все ширится, растет. Ему стало страшно, он начал молиться, но до него снова донесся голос священника:
—... И он будет моим помощником, ты понимаешь. Помощником священника, куратом. Говорят, он очень молод. Ты, конечно, придешь завтра к ранней обедне? Я хочу, чтобы ты непременно...
— Новый священник, отец мой?
Голова отца Дара дернулась.
— Помощник! — закричал он. Бенедикт еще больше понурился. — Да, — продолжал старик уже более мягко. — Я хочу, чтобы ты непременно...
— Что, отец мой?
— Непременно...
Бенедикт ждал. Тянулись минуты. Мальчик так и не поднял голову. Ему казалось, он слышит — как если бы церковь была гигантской раковиной — дневные звуки, а за ними звуки вечной жизни, в которую он верил. Будто, стоя в исповедальне, он приставил ухо к этой раковине и слушает рокот отдаленного моря религии.
— Отец мой! — настойчиво прошептал он. Просунув палец сквозь решетку, разделявшую их, он тронул священника за плечо. — Отец мой!
Послышался тихий храп. Мальчик слегка толкнул старика, тот встрепенулся и вскричал:
— Что?
— Я еще здесь, отец мой, — с мукой в голосе проговорил Бенедикт. И добавил: — Вы заснули.
Священник откашлялся.
— Много еще народу?
— Я последний, — ответил Бенедикт.
— Ну так иди, сынок, — сказал старик. — Старайся не допускать нечистых помыслов и избегай греховных поступков. Прочитай десять «Отче наш» и двадцать «Богородиц».