Долгота дней
Шрифт:
Когда обстрел закончился, и они смогли подняться на ноги, крышка колодца оказалась наглухо затворенной. Как Гредис ни пытался сколько-нибудь приоткрыть ее, не получалось.
— Сломалась, что ли? — испуганно проговорил Вересаев.
— Не дрейфь, Коля, — Сократ, бледный как мел, посмотрел на часы. — Тут ломаться нечему. Если что и выйдет из строя, так это ты или я. Закрылись ворота, вот и все. Так бывает. В папке Корнева есть об этом. Колодцу обстрел нипочем. Это не связано, я думаю… — Он задумался.
— И когда они откроются?
— Кто же их знает?! Пойдем домой, на сегодня дела
* * *
Гостиница «ИНК-Корпорейшн», бывшая «Украина», — едва ли не единственная в Z, не ухудшившая с начала оккупации качество обслуживания. Гиркавый подъехал с охраной к черному ходу. Набрал мобильный администратора, сегодня дежурившего в холле.
— Что там?
— Маршак в номере, вниз не спускался.
— Хорошо, будь на месте. Через минуту подключайтесь к камерам слежения.
— Пишем с того момента, как он въехал.
— От Первого к нему кто-то был?
— Нет.
— Из Центра восстановления?
— Тоже нет.
— Из бригад?
— С вечера тишина. Даже завтрак в номер заказывал!
— Хорошо, — Гиркавый дал отбой. — В общем, так, Карась, — повернулся он к заместителю и по совместительству начальнику личной охраны, мрачному низкорослому человечку, действительно имеющему физиономию снулой рыбы, — если звук или изображение пропадет, тут же ломай двери.
— А дальше?
— Откуда я знаю? На твое усмотрение.
— Ясно, — кивнул тот. — Ствол при тебе?
— А смысл? — Гиркавый пожал плечами.
— Никакого, — согласился Карась и пошевелил в задумчивости губами. — Гнилое это дело, Василий Яковлевич. Мутный он, этот Маршак. По моим сведениям, его даже в Москве побаиваются. Есть мнение, что нежить. Из этих, которые ни нашим, ни вашим. Политическая, короче, фигура. Возможно, даже в Кремль вхож.
— Не пугай, Бога ради, — Василий похлопал по карманам, проверяя, не забыл ли сигареты. — Все, пошел я, Карась. А сказки ты эти при себе попридержи, а то ведь у нас стукачей — как собак нерезаных.
— Хрен им по самые почки!
— Оно-то так, но береженого Бог бережет!
— Вот и говорю, береги себя, Василий Яковлевич!
— Да уж постараюсь! Но ты, если что, эту суку сразу к ногтю!
— Даже не сомневайся!
Элегантная вертушка дверей. Седой мужик на ресепшене с внимательными серыми глазами. В лифте — сладковатый запах парфюмов, смешанный с запахом перегара. Мельком посмотрев в зеркало, Вася поморщился. Последний стаканчик в «Пятом Риме» был лишним. Лицо приобретало красноватый оттенок. Настроение стремительно ухудшалось. Надо было или добавить, или кого-нибудь застрелить. Эти ментальные ножницы в последнее время сводили Василия с ума. Номер пятьсот пятый. Гиркавый посмотрел на часы: шестнадцать двадцать восемь. Кратко, но энергично постучал. Тишина. Повторил чуть сильнее.
— Входите, Василий Яковлевич! — крикнул зычный свежий голос. — С утра жду!
Гиркавый заиграл скулами и зашел в номер. Маршак в белых брюках и белейшей сорочке сидел
— Виски?
— Валяй! — кивнул Гиркавый, бегло осмотрел номер. Уселся в кресло, пытался сообразить, что виднеется на экране ноутбука, но тот как раз вошел в спящий режим.
— Что ж, — проговорил Маршак, водружая на стол посуду со льдом, стакан и пепельницу, — с вопросами?! Задавайте, готов!
— Откуда знал, что я приду? — Гиркавый не без подозрения понюхал содержимое стакана, отпил половину, а потом уже кинул туда пару кусков льда.
— Как же! Помню незабываемое рандеву, — засмеялся Маршак. — Раздача круп населению на промозглом февральском ветру. Это сближает. Вы просто обязаны были проявить к моей скромной персоне некоторый интерес. Жаль только, что мы с моим приятелем Гаревым к тому времени, так сказать, вынужденно покинули Z-зону. И уже через сутки после тех событий нас здесь никоим образом отыскать было нельзя…
— А что ж так спешно?! — раздраженно скривил губы Гиркавый. Виски оказалось превосходным — односолодовое, выдержанное. Настроение улучшилось. Однако соблазн сомкнуть пальцы на горле работника СМИ только усилился.
— Так расстреляли нас, по ошибке. — Маршак бросил быстрый взгляд на Гиркавого. — Сутки спустя на блокпосту по глупости увязли. Натурально, при выезде из города, — пояснил Маршак, перекинул ногу на ногу, уставился своими слегка выпуклыми глазами на Василия.
— Не понял, — проговорил Гиркавый, — что значит «расстреляли»?
— Да то и значит, — Маршак вяло усмехнулся, поставил стакан на стол, щелкнул зажигалкой, жадно затянулся дымом. — Просто смешно, ей-богу. У меня совершенно случайно не то удостоверение оказалось в кармане! По нему я украинский журналист и все такое. В общем, всю ночь пытали. А в пять тридцать пять утра по московскому времени к стенке поставили. Такая, Василий Яковлевич, вышла накладочка. Но то, что нам поговорить надо будет, я заранее знал. К тому, кстати, все дело и вел! — Маршак светски усмехнулся. — Думаете, мы случайно оказались рядом накануне появления, так сказать, насекомых на фронтах третьей мировой? Конечно, нет. Помощь нам ваша нужна, Василий Яковлевич. Потому мы, так сказать, и приоткрыли карты, хотя они и оказались немного странными даже для нас самих…
— Обожди-обожди, — поднял руку Гиркавый, — не торопись! Что значит «к стенке поставили»? Не понимаю.
— Ну что это может значить, Василий Яковлевич? — ласково усмехнулся журналист. — Вывели под белые ручки, поставили к кирпичной полуразрушенной обоссаной стене, да и вжарили с двух стволов. Но, честно говоря, я не в претензии. Дождаться не мог! — Маршак покачал головой. — Все ж таки у нас до сих пор в ополчении нет никакой культуры допроса! Нет, с той стороны вояки — тоже не сестры милосердия. Знаю не понаслышке. Но там хотя бы как-то что-то! В батальонах, конечно, с нами разговор короткий. Но у нас же, млять, сплошные доктора Кто!