Долгота дней
Шрифт:
Платон, стоящий на полиелейных, тихонько вставлял под сильную долю пронзительную синкопу, придавая звону легкий джазовый привкус невпопад стучащей апрельской капели. Герман, работающий на подзвонах двумя руками, начиная где-то с третьей минуты, тоже принялся плести цветные узоры. Матвей заливал звучащее полотно густыми золотыми трелями.
Звон вышел таким, что спешащие на службу прихожане останавливались у входа в собор, задирали головы вверх, с уважением и восхищением всматривались в крохотную фигурку старшего звонаря, едва видимую с паперти.
Трезвон
Даже отсюда отчетливо были видны в руках боевиков крохотные автоматы. Пришедшие не выказывали агрессивности. Их перемещения туда и сюда, направо и налево, на машинах и пехом, были ленивы и неторопливы. Солнце светило жарко, божье утро выдалось изумительным, сказочным, теплым и по-особенному благодатным.
Надо же, чтобы именно в это утро в город вошли вооруженные люди, чтобы остаться здесь навсегда.
— Наши пришли, — заметил с улыбкой Платон, когда они спускались вниз по широкой металлической лестнице, — видели?
— С каких пор бандиты стали тебе своими? — поинтересовался Герман.
— С таких, — сухо ответил Платон.
Дальше спускались в молчании. После службы Матвей Степанович должен был отвести детей домой и отправляться по делам. Герман простился со всеми и стал спускаться по мраморной лестнице вниз, но старший тронул его за рукав.
— Слушай, Герман, поговорим?
— Давай поговорим, — пожал плечами тот. — А твои как же? — кивнул он на уже забравшихся в отцовский автомобиль Лешку и Гаврошку.
— Ничего, подождут! — махнул рукой старший звонарь. — Давай на лавку присядем, у меня разговора-то минут на пять, не больше.
— Ну, раз на пять, давай! — улыбнулся Герман.
— Слушай, ты чего думаешь по поводу всего этого? — спросил Матвей без обиняков.
— Честно?
— Ну, так мы ж с тобой во Христе, конечно, честно!
— Думаю, бандиты пришли, бежать надо! — Герман тряхнул головой. — Не решил пока, как и когда, но скоро уеду.
— С семьей?
— Ну а как?
— Есть куда?
— Если бы, — засмеялся Герман, — давно бы уже уехал.
— А сейчас, выходит, что-то подыскал?!
— Да нет ничего! — усмехнулся Герман. — Поеду в Украину, куда конкретно, не знаю. Как Бог даст, пускай так и будет. Скорее всего, в Киев.
— А ничего, что там фашисты?
— Есть в Киеве фашисты или нет, — поднял брови Герман, — этого я не знаю. Может, и есть. Но они там у себя дома. А эти наемники — вот они! Можешь подойти и руками потрогать!
— Ты не прав. Люди защищать нас пришли. Ты не в курсе, что в стране происходит?! — не то насмешливо, не то печально спросил старший.
— Слушай, — вздохнул Герман. — Телевизору
— Они говорят…
— Да мало ли что они говорят! Теперь скажи дальше, что там у них получилось со Славянском?! Там огребли, сюда свалили? И пришли ведь не защищать, Матюша, — прикрываться нами! Городом, мирными жителями.
— А то, что они православные, ничего? — спросил Матвей, хмуро рассматривая бегущие легкие облачка. — Язык и веру нашу защищают.
— Ни верить, ни говорить, — пожал плечами Герман, — до этой самой поры мне в моей стране никто не запрещал! И потом, — он взял Матвея за рубашку, — сколько себя помню, мы вот в этой церкви за Украину молились, за властей и воинство ее. А теперь что же? Вот за них прикажешь молиться? Не-е-ет, — он с улыбкой покачал головой, — такие фортели не для меня! Извините! Это Господь знает, кто они такие и для чего пришли, а я и знать не хочу!
— Значит, поедешь?!
— Как иначе?! Сердце болит, но чую, и так пересидел с полгода. Надо было раньше. Но, с другой стороны, никогда не поздно уклониться на правый путь. Так ведь? Ты бы тоже уезжал, Матвей. Взял бы семью и уехал, в самом деле, что скажешь?!
— Не могу я никуда ехать, — старший звонарь поднялся. — Бизнес тут, родня, да и колокольни мои. На кого их оставлю?! — Он помотал головой. — Дом строить недавно начал, в долги залез… — Он помолчал, подыскивая слова. — И потом, я лично знаю парочку ребят, бывших военных, еще по училищу военному, кстати. Хорошие парни. Собрались идти воевать за веру, за русский язык. Так что не все там бандиты…
— Ну да, — терпеливо повторил Герман, — не все…
Никакого желания спорить у него не было. Он думал о том, что домой надо будет идти по бульвару мимо вооруженных людей, чувствовал во рту какой-то кислый противный привкус.
— А хочешь, мы тебя подвезем? — внезапно предложил Матвей.
— А место найдется?
— Так чего ж! Гаврошку пересадим к Лешке, да и поедем!
Ехали через центр, рассматривая боевиков, которые на каждом перекрестке зачем-то стояли по двое или по трое, курили, беседовали, внимательно поглядывали по сторонам, неспешно обживались на новом месте.
— Гаврошка, сессию-то сдал? — спросил Герман, разглядывая лицо старшего сына Матвея с умными, выразительными, немного как бы грустными глазами.
— Последние экзамены сдает! — ответил за сына Матвей. — Совсем учиться не хочет. Все больше рукопашным боем занимается. Такой стал упрямый! Недавно тут ехал с ним… его посадил за руль, он у меня сам уже водит неплохо… так, веришь, какой-то идиот его перегнал и фак показал, ну, пальцем, понимаешь? И что ты думаешь?! Мой его догнал и тоже подрезал! Думал, драка выйдет! Потом ругал уж я его, ругал! Все говорил, ну ты же христианин. Ну, подрезали тебя, так на кой же ты черт в ответ подрезаешь?! Огонь огнем не тушат! Так, что ли, дело было, Гаврик?