Дочери богини Воды
Шрифт:
Вот ведь бестолочь. Навязался на ее голову. Хотя, кто кому навязался — спорный вопрос.
Там, где он очнулся, было душно; резко и противно пахло табаком. А еще казалось, будто кровать раскачивается, и от этого его начинало противно подташнивать.
— Новенький, что ли? — послышался мужской хриплый голос. — Где ты только подбираешь таких невезучих?
Кален слегка, совсем чуть-чуть, приоткрыл глаза, чтобы в щелочку между ресниц подглядеть за находившимися в комнате.
Коротко стриженный полуседой
— Баль подобрал, я оставила. Что мне оставалось? Ты же знаешь, я не держу у себя кого попало. А у мальчишки странная аура, но что с ней не так никак в толк не возьму. — Бутылки мелодично звякнули друг о друга и недовольный голос хозяйки произнес: — Слушай, Шебко, у тебя «Драконьи слезы» есть? Не могу найти.
— Двадцать ящиков.
— Мне и полбутылки достаточно. Надо же продезинфицировать рану этого… недоразумения.
Мужчина скрылся из узкой области обзора между ресниц, но вернулся быстро, грохнул бутылкой о стол.
— Держи. От сердца отрываю.
Подавать вид, что он в сознании, Калену не хотелось. Он поспешно сомкнул глаза, а через несколько мгновений и закусил губу, когда пальцы хозяйки — а в том, что это именно ее пальцы, сомнений не оставалось — начали прощупывать затылок.
— Вот ведь, Засуха… зашивать придется. Мне нужны нитки с иголкой, что там у тебя еще есть…
— Ножницы, — подсказал хриплый голос.
— Да, ножницы. И сумку с письмами захвати. Кажется, кровью он ее все-таки не успел заляпать. Отнеси в рубку, так надежнее. Там еще пояс, как ты просил. Три моих лучших волкодава отдали шерсть ради него.
— Сколько?
— Не надо, Шебко. Это подарок. Кто знает, когда мы еще свидимся… И свидимся ли вообще.
Мужчина помолчал, потом спросил настороженно:
— Гвен, ты… все еще ждешь его?
— Всегда.
— А внуки?
— Что внуки… Ты, наверно, слышал…
— Не вернулись?
— Вернуться они, как же. Упрямые.
— Все в него, особенно внучка. Да и в тебя тоже, — он хмыкнул. — Я поспрашиваю о них в южных землях. Может, что и разузнаю.
Хлопнула дверь. Мужчина, видимо, вышел, и Кален подумал, не пора ли ему, наконец, перестать притворяться.
— Думаешь, я не знаю, что ты давно очнулся?
Прикидываться дальше не имело смысла и Кален, щурясь, повернул голову, открыл глаза, почувствовав при этом волну такой обжигающей дурноты, что побоялся, как бы его не вывернуло прямо на колени хозяйки, обтянутые черной велюровой юбкой.
— Простите, госпожа.
— Пользы от твоего "простите"… Ты верхом вообще ездил когда-нибудь?
— Ездил. Целых два раза.
— Идиот. Дважды. За то, что не сказал и за то, что ноги из стремян вытащить не додумался. И как только тебя лошадь по мостовой не размазала? Удивительно!
— Госпожа…
— Спрашивай уже.
— Зачем
— Сумку! Тоже мне, мул нашелся. А вернее сказать, осел. — Она полила прозрачной, как горный хрусталь, жидкостью тряпку, от которой тут же пошел резкий неприятный запах. — Жжет его пойло немилосердно, так что держись.
Кален, кажется, прокусил губу, чтоб не взвыть, пока хозяйка с совершенно непроницаемым лицом промокала тряпочкой рану на его голове.
— Мы на бриге. А у Шебко, — женщина кивнула в сторону ушедшего мужчины, — коку в пьяной драке сломали обе руки. Вот так, перед самым отплытием. А отправляться им вот уже два часа как надо было. Спросил меня, есть ли кто на примете. Ты же готовить любишь?
— Люблю, но…
— Опять «но»?
Кален вытер рукавом выступившие слезы — рану жгло огнем.
— У меня эта… как бы… морская болезнь.
— Ну, кто бы сомневался! — Госпожа отложила окровавленную тряпку. — Да и не возьмет он тебя теперь.
— А почему?
— Почему, почему! — сварливо передразнила его хозяйка. — Из-за твоей непроходимой глупости. И исключительного невезения. Парень первый раз в рейс и, надо же, на подходе голову проломил! И как? На ровном месте. С лошади на шагу упал!
— Она поскользнулась…
— Не перебивай. Шебко человек умный, но до отвращения суеверный. Как и все, кто ходит в море. Так что ты для них теперь — плохая примета и недобрый знак. Ладно, зашью тебя, и поедем обратно.
Осмелев, а может быть, обнаглев от пережитого, Кален спросил то, что давно не решался спросить:
— А вам так хотелось бы от меня избавиться?
— Это уже не важно. Я не разбрасываюсь своими людьми. И силой никого не держу. Не нравиться — уходи.
Выдохнул, Кален пробормотал:
— Мне… как бы… нравится. Я останусь. Можно?
Она только махнула рукой, обернувшись на скрипнувшую дверь. В нее бочком протиснулся Шебко с обещанными нитками, иголкой и ножницами в руках.
Глава 11. Искусство и ремесло
С утра моросил серый противный дождик.
Хорошо, что у двуколки была крыша. Не экипаж, конечно, но все-таки лучше, чем открытая коляска.
Ирма уверенно держала вожжи, управляя послушной гнедой кобылкой. Роанна сидела рядом, думая о том, зачем она согласилась на этот сомнительный во всех отношениях визит.
Конечно, господин Карпентер сам позвал в гости — вчера Ирма принесла ей плотный тисненый треугольник, на котором каллиграфическим почерком было выведено составленное по всем правилам приглашение — чопорная дань этикету, который совершенно необязательно было соблюдать в деревне. Но для Роанны письменное приглашение оказалось неожиданно приятно. И ей действительно хотелось посмотреть новый огромный дом, больше походивший на усадьбу, мастерскую, господина Карпентера за работой и Ирму в роли натурщицы. Вот только… там живет Элоиз.