Дочери богини Воды
Шрифт:
— Конечно, — хмыкнул силуэт, — ты случайно стамеску с собой не прихватил, нет?
— Нет, — удивился Льен.
— Жаль. Прекрасный случай отомстить упустил. Представляешь — ночь, я весь такой лежу беззащитный, а тут входишь ты. Со стамеской.
Снова издевается. Отвратительный характер.
— Да ну тебя, — надулся Льен. — Зачем звал-то?
— Скучно мне, — силуэт на кровати почти не шевелился. — Высплюсь днем, а вечером и ночью такая бессонница одолевает — сил нет. Расскажи что-нибудь занятное, а?
— Шут я тебе, что ли?
Льен принялся шарить по полу, пытаясь нащупать подсвечник.
Силуэт зашевелился.
— Постой, — проскрипел, — обидчивый какой. Пошутил я. Разговор есть.
— Чего тебе, говори?
— Помнишь, как ты однажды вступился за нищего бродягу?
Помнит. Такое забудешь…
Льен тогда с рыбалки возвращался. Удачный день — поймал три крупных леща четыре карасика. И Варга на речке не было. Просверлил лунку — сиди, лови, никто слова дурного не скажет, не прогонит, не отберет улов. А вокруг — тишина. Зимняя сказка.
Подойдя к заброшенному колодцу, Льен увидел мальчишек, сгрудившихся возле чего-то. Или кого-то? Неужели Варг, главный уличный заводила, нашел себе новую жертву?
Когда Льен подошел ближе, ему удалось разглядеть человека. Так и есть — новая жертва.
Человек был в грязном порванном тулупе с замотанными на ногах и руках тряпками. Выстуженный ветер сердито трепал его седые, скатанные в колтуны, волосы. А снежки колючие. Меткие. Они летели страннику прямо в голову, за шиворот, попадали по перемотанным тряпьем рукам. Человек уже и заслоняться перестал. Подломил колени, опустился в колючий сугроб. Наверное, просто упасть ему не позволяла гордость.
Бросив деревянный ящик с рыбой и блеснами, служивший одновременно еще и сидением, Льен кинулся в толпу мальчишек. Позже он не раз думал, отчего поддался странному, несвойственному ему порыву. Возможно, потому что прекрасно понимал, каково это — ощущать, когда над тобой издеваются; возможно, потому что силы, похоже, совершенно покинули неизвестного странника и он завалился на бок, опираясь на отставленную руку.
Заслонив собой человека, Льен ощутил привычную уже в таких передрягах боль. Только теперь в него летели колкие меткие снежки. Попутно вспомнил, что замах и силушка у деревенских оболтусов неслабая. Лишь бы синяками отделаться и не забывать защищать рукой глаза: если попадут, ледяной комок, чего доброго, и глаз может выбить.
И все-таки хорошо, что сейчас зима. Летом бы они его… их камнями…
Устав кричать, задыхаясь от стылого ветра, Льен бессильно опустился в снег рядом с бродягой-странником. Поднял его голову, положил себе на колени.
Никогда он не сможет понять, откуда в детях столько ненависти, злобы, гадкого желания уничтожать любого, непохожего на них.
Он всмотрелся в лицо странника, с удивлением отметив, что человек вовсе нестарый. Просто изможденный.
Человек с трудом разлепил веки с намокшими ресницами. Глаза у него оказались яркого цвета весеннего неба. Странник сморгнул.
Человек умирал. Это было заметно по его лицу, которое приобрело совершенно неземную глубину и отрешенность. По участившемуся дыханию. Со свистом, с хрипом. Льену доводилось видеть умирающих… там, на прежнем месте, у бабки.
— Вы потерпите, — глотая слезы, он наклонился к лицу странника. — Потерпите… им ведь надоест… когда-нибудь. Недолго уже осталось…
— Нилонге… — Вах… ють… наме? — еле слышно прохрипел человек.
Он еще и иноземец. Вот уж занесла нелегкая.
— Я вас не понимаю, — пролепетал Льен, думая о том, что это должно быть ужасно — умереть на чужбине, не зная языка, не зная…
— Как… тебя… зовут? — с ужасным акцентом, но все-таки довольно сносно, чтобы разобрать, повторил незнакомец уже на родном для Льена антеррском языке.
— Льен.
— Имя хорошее… звонкое. Это есть… есть… "родник" с…
— С лапирийского, — выдохнул Льен, поражаясь пугающей осведомленности бродяги и потирая скулу, об которую разбился очередной снежок. — Мой отец — лапириец. Наполовину. Вот и назвал.
— Лапирия… фьорды и северное сияние… большие скалы, ледяные глыбы… как это говорить… айсберги! И ледяная пустыня на мили вокруг… Я помню…
Что такое "мили" Льен не знал. Понял только, что путник явился издалека, из другой страны, с другим языком и культурой. Хотя внешне от антерровцев он ничем не отличался.
— Я вас к сестре… она целительница, — поспешно залепетал он. — Она самая лучшая целительница. Она вас вылечит… она…
— Настнесс, — человек закашлялся, схаркивая на снег кровью. — Это есть… бесполезно. Я уже раньше… надорваться. А эти душмэгс, — он закрыл и открыл лазоревые глаза, снова смаргивая, словно пережидая приступ, — просто убивать… добивать…
— Но как же…
— Ты не переживать сильно. Ты сделать мне много добра… себя не пожалеть. Доверчивость… Жалость… Найе… Нельзя… — он снова закашлялся, — … нельзя быть таким, лиглетт Льен. Нужно скрывать. Мир не принимать тебя так. Мир есть очень жестокий. Мир привык фулаутел… как это говорить… выталкивать… избавляться от таких, как ты.
— И как вы? — вырвалось у Льена.
— Йас, и как я. И как твой фройстер… сестра. Ты сильно любить ее?
— Как не любить.
— Дай мне твоя рука…
— Зачем?
— Не бояться. Я не есть заразить… тебя. Просто… так нужно.
Льен, поколебавшись, протянул руку. И правда, чего бояться? Больной, уставший человек, да и только.
Человек судорожно ухватился за руку Льена своей грязной, костлявой рукой. Холодной, как куриная замершая лапка, которую бросают дворовым собакам в качестве угощения.
— Сила в тебе слайпен… спит. Твой сила — защита. Сильный, очень сильный… Фройстер… твой сестра, она есть целитель?
— Рон? Да.