Добрый мир
Шрифт:
—
Понятно.
Вера поставила на стол тарелки и больше ни о чем не спрашивала. Дело
в том, что Тимофей Прокопьевич, директор школы, обещал Саше побывать у
него сегодня на уроке. Побывал. Оказался пнем. И спрашивать больше было
не о чем. Разве что какие-нибудь подробности. Но Вера молчала.
—
А что понятно-то?
Сашин вопрос слегка завис. Вера обычно очень умело пользовалась
паузами.
—
Что МОЙ Прокопьич — пень.
И
У Веры Михайловны на уроках была отменная дисциплина. Причем едва
ли не с первых дней работы в школе. В ее возрасте — а ей было всего двадцать
четыре — это большая редкость. Не в последнюю очередь это объяснялось ее
удивительным умением делать паузы.
—
А почему пень, хоть знаешь? — Саша отложил ложку и потрогал
бороду. Он, когда нервничал, всегда ее трогал.
—
Знаю. МОЕМУ Прокопьичу не понравился твой урок. Ты кушай,
кушай... А почему, кстати, он МОЙ?
—
Так он же у тебя вообще Ушинский!
—
А-а...
—
Ну, не твой, ладно... Но пень — типичный! Если вообще не
сказать — дебил.
Вера поморщилась. За целый год совместной жизни с Сашей она никак
не могла привыкнуть к его манере выражать недовольство. Порой ее муж
только что не матерился, и Вера не могла понять — откуда это в нем. По ее
мнению, человек, выросший в учительской семье,— Сашин отец был
директором школы — обязан был выражаться более интеллигентно. Она знала
Сашу еще по университету — вместе учились на одном факультете,— но
тогда близко знакома с ним не была. На факультете у Саши была
репутация очень способного парня, и среди девчонок считалось, что кроме
учебы этого невысокого черноволосого очкарика больше ничто не интересует.
Правда, он и тогда был любителем поспорить и поругаться, но таких
любителей, особенно у историков, на факультете было полным-полно. Близко
познакомились они уже здесь, в Нелюбине, куда вместе попали по
распределению.
В Нелюбине они работали уже третий год, и все это время Саша не
ладил с директором. Сегодня директор, кажется, сильно его обидел. — Чурка с
глазами! Приперся в девятый «Б» — на последний урок. Я ему на большой
перемене напоминаю: желать, мол, изволили поприсутствовать — так милости
прошу, у меня сейчас как раз в девятом «А». Где там! «Работайте,— говорит,—
работайте, я помню...» Бонвиван прилизанный!
—
Ты спокойнее не можешь? Что ты кричишь?
—
Да я не кричу... Ему обязательно нужно на последний! А в девятых
тема — каждый день бы такие! — образование
рассказывай да рассказывай! Я вчера еще, пока план писал, покопался где мог.
Слушайте, детки, да три директора, да семь завучей! Выложился весь. Все
успел. И про Бисмарка, и про Горчакова, и про Пруссию, и про Россию... Да ты
же сама чувствуешь, какая тема! Иду к нему на разбор, сияю как медный таз...
А этот... золотарь, как всегда, с ушатом за дверью притаился; физиономия,
понятно, валенком...
—
Саша! Сколько раз я тебя просила! — Вера разозлилась.— Ну
прямо зэк какой-то! Не можешь человеческим языком — не рассказывай!
Разошелся... интеллигент потомственный.
—
Да при чем здесь интеллигент? Что я такого сказал? «Физиономия
валенком»? Нисколько не грубо! Ты весь словарь Даля перерой, а для этого...
пенька лучшего определения не подберешь. Да и не в том суть!
Саша замолчал. Он снова взял ложку и стал есть суп.
—
Конечно, не в том.— Вере вовсе не хотелось, чтобы Саша
замолчал совсем. Пусть бы рассказывал, только без этих своих слове чек.—
Конечно, не в том! Но и эти «пеньки» да «валенки» тоже, знаешь... Саша
молча ел.
—
А я знаю, что такое «ушат»,— снова заговорила Вера.— Он сказал:
«Дайте ваши поурочные планы». Точно?
—
Точно. Так и сказал. Все знаешь. Сашу не надо было долго
раскачивать.
—
Нате, говорю, ради бога, вашу бумажку! Взял. Зачитал. «А почему,
— говорит,— так кратко?» Мне достаточно, говорю. Ты ведь знаешь, как я эти
планы пишу: тезисы основные набросаю... А он: «Мы же с вами,— говорит,—
на эту тему беседовали: план должен быть весьма подробным». Я говорю:
меня весьма подробные планы сковывают. Вдохновение, говорю, убивают. «А
не надо вдохновляться, работать надо!» И пошло-поехало: «учебный процесс
— вещь строгая», «урок — не импровизация» и так далее. Я говорю:
постойте, вам что, урок не понравился? «Отчего же,— говорит,— с
удовольствием послушал». Так какого ж, кричу, черта! «А нельзя работать по
вдохновению!» Это я, значит, сорок пять минут вдохновлялся, а они
бездельничали. Так ему, видите ли, показалось... Да ты опомнись, кричу,
старый мерин! Я же для них вдохновлялся, и они слушали, рты разинули!
«Пять человек,— говорит,— от силы. А вы со своим вдохновением ничего
кроме ларингита не наработаете». Вот так.
Вера хмыкнула:
—
Ив каком же месте он пень?