Добрый мир
Шрифт:
— Ну что Мишаня? Чего вызывал-то? — заинтригованно спросил он.
— Да так, по мелочи. Не понравилось, что записку на двери
отредактировал.
— А как он узнал, что это ты? — удивился Арташев.
— Да бог его знает! — нехотя ответил Костя.
—
Ну ладно. Здесь у тебя все нормально.
Арташев ушел.
Костя обошел аппараты, сделал необходимые записи в журнале и
подошел к окну; огромное цеховое окно было как раз позади его стола. Он
смотрел
траву в просветах между ними, на дальний лес и по привычке складывал
дневные происшествия в маленькую, насыщенную смешными
подробностями, историю для Женьки. Но что-то сегодня не очень
складывалось. И со смешными подробностями было не густо. Да и что
хорошего могло из всего сегодняшнего сложиться? История о том, как ему
оказалась велика новая одежка? Или как ее, Женькин, умный и гордый Муж
щенком кинулся на толстого глупого дядю? Щенка унизили — и он затявкал...
Костя так и этак обсасывал свое сегодняшнее приключение и все больше
склонялся к тому, что все эти вещи не для Женькиныхушей. И ни для чьих. Не
все же рассказывать. Имеет ведь право человек держать кое-что при себе!
Вечером, дома, Костя в основном молчал. И Женька не лезла с
расспросами: зачем мешать ближнему наслаждаться собственным дурным
настроением? Только один раз, за ужином, она не вытерпела:
— Что-то наш папка сегодня совсем не в настроении,— осторожно
сказала она сыну Юрке.— Не иначе нашего папку кто-нибудь сегодня обидел.
— Как обидел? — решил уточнить Юрка.
— Да вот не знаю. Как-нибудь...
— А-а,— сказал Юрка. И напрямик спросил у отца: — Тебя, пап,
обидели?
— Было маленько,— сдержанно ответил Костя.
— И ты обиделся, да? — Юрка рос любознательным ребенком.
— Я-то? — переспросил Костя.— Нет, не очень. Я парнишка резкий,
сам кого хочешь обижу. Я им козу сделал.
— Как? — возбудился Юрка.
— А вот так.— Костя сложил мизинец и указательный пальцы «козой»
и наставил козу на Юрку: — У-у-у, говорю, пр-роказники-показушники,
попробуйте троньте, говорю, Юр-киного папку!
— Ну и плавильно! — радостно поддержал отца Юрка.— Пускай не
обижают!
«НЕНАСТУПИВШИЙ РАССВЕТ»
Женя Невзоров человек нервный. Мне, например, страшно его будить:
он взвивается от малейшего прикосновения. Даже от шепота. А когда он, с
удочкой, неподвижно и чуть сгорбившись сидит на берегу, подходить к нему
нужно только сбоку, ни в коем случае не сзади, а то испугается.
Мы с Женей уже четыре дня промышляем чебачков да подъязков на
таежной
Оби. До ближайшего селения — километров пятьдесят.
Середина августа. Дни стоят теплые, но по ночам свежо —
чувствуется шестидесятая параллель. Рыбка ловится большая да маленькая, и
отдыхается нам лучше некуда; за все четыре дня мы лишь однажды видели
людей — вниз прошла мотолодка под «Вихрем». С остальным миром нас
связывает лишь транзистор «Альпинист» — слушаем иногда последние
известия, а то мало ли что может случиться в этом «остальном» мире...
Мы мечтали об этой рыбалке двадцать лет, с самого девятого класса;
тогда, в шестьдесят пятом году, мы больше недели прожили робинзонами
здесь же, на Панковке, и тоже вдвоем. А после все ждали, ждали, когда нас
снова сюда занесет.
Но больше всего, кажется, за нас обрадовалась Женина жена. Когда
я приехал за ним в Ангарск, она смотрела на меня как на Чудесного доктора:
— Тащи его, Александр, хоть в Антарктиду! Хоть на станцию
«Салют»! Этот бирюк совсем уже здесь забуксовал. Псих стал — не задень.
Пора мужику отдыхать. А то вымрет. Я тут вычитала, у них в школе шум на
переменах — под сто децибел, почти как на аэродроме. Вези ты его христа
ради подальше! Пусть рыбку половит, свежим воздухом подышит, с
мужчинами пообщается. А то здесь, что в школе, что дома, одни женщины да
дети... Я правильно говорю, Евгений Палыч?
К Светланиным шуткам нужно привыкнуть — это камнепад!
Мы будем жить здесь до двадцать пятого августа. Потом Женя поедет
в свой Ангарск, я — еще дальше на Восток. А Панковка останется здесь, на
Томском Севере; в одном из тихих здешних поселков мы с Женей жили-были
когда-то. Но это было давно.
Лучшее время на берегу реки — вечер. Хотя, может быть, не все так
думают. Но нам с Женькой нравится вечер. Это уже тысячу раз описано и
спето: вечерний костер, неяркие еще звезды, темные сосны, которые
становятся будто ближе, таежные шумы и запахи. Можно разговаривать, а
можно просто глазеть в костер и молчать. Можно даже не сидеть, а лежать в
спальном мешке поодаль от костра, слушать, как играет еще не отловленная
тобой рыба, и радоваться жизни и покою. Или думать про себя такую чушь,
такую дичь, что лучше никому постороннему про нее не рассказывать.
...Вверху, меж звезд, шли навстречу друг другу два спутника. Шли они
непрямыми, ломаными траекториями, и Женька, как учитель-физик, объяснил