Добрый мир
Шрифт:
на Генку так, как если бы в душу ему нежно положили грелку; и если теперь
Илья Тимофеевич зачем-то обращался к нему или просто проходил мимо, в
душе его разливалось благодатное тепло, и он внутренне сжимался в
предчувствии чего-то необычайно приятного, что может вот-вот произойти.
И это приятное произошло еще раз. Начальник явно благоволил к
своему новому лаборанту; все были чрезвычайно удивлены, когда после
приема экзамена на допуск к самостоятельной
группу Калачова. Группа эта занималась очень ответственными анализами.
Завод — а это было большое химическое производство — часть своей
продукции поставлял за границу; группа Калачова выполняла конечные
анализы этой важнейшей части продукции.
Генка почти уже не чувствовал себя гадким утенком среди новых
коллег. Он по-прежнему не принимал участия в их разговорах и так же
краснел, если кто-нибудь заставал его врасплох внезапным вопросом: как он,
допустим, относится к бегу трусцой? Но ощущение потерянности постепенно
исчезло. Совершенно неожиданно в нем открылось — точнее, в нем открыли
— редкое лаборантское качество: он потрясающе аккуратно и точно
рассчитывал анализы и так же аккуратно, даже красиво, оформлял деловую
документацию. Несколько его записей и расчетов типичных анализов шеф
спрятал себе в папку в качестве образцов. На что Косарев был скуп на
комплименты — и тот однажды, как-то празднично сверкнув лысиной,
отвесил:
— Магистр лаборантии! Гены — великая штука!
В сентябре, когда Агния Семеновна обсуждала с сыном подписку на
следующий год, решено было кроме «Юного натуралиста» — он читал его с
детства — подписаться на «Литературную газету» и «Известия». «Они ведь,
Геник, ничем не лучше тебя,— объясняла Агния Семеновна сыну,— и, поверь,
нисколько не умнее. Они просто активнее живут. Они... как бы это тебе
сказать... они в курсе! В курсе дел и в курсе жизни. Тебе тоже надо стремиться
быть в курсе, без этого сейчас нельзя».
Генка стремился. Он стал регулярно смотреть телевизор, особенно те
передачи, о которых говорили у них за утренним чаем. Вечерами они с
матерью стали ходить в кино. К зиме ему купили новое пальто с серым
каракулевым воротником и беличью шапку. Обновки эти так ладно пришлись
на его худую фигуру, что Агнии Семеновне стало казаться, будто даже походка
у сына изменилась, стала не такой подпрыгивающей, и руки не так
беспокойно мечутся по сторонам.
За утренним лабораторским чаем в ту зиму много говорили о
политике. Особенно о возможной смене американского президента. Косарев с
Калачовым
в Европу ракеты? Нет? А чем ответят наши?.. Соглашались в том, что не так-
то много ОНИ могут; не смогли ведь провалить Олимпиаду? А как хотели!..
Генка с интересом вслушивался во все эти рассуждения и сильно волновался.
Он был в курсе событий! Он читал о них! И ему сильно хотелось выказать это
свое знание.
— А вот я вам рассказу...— однажды не вытерпел он.— Был у нас в
зеленхозе музцина один. На тракторе работал. Горюнов его фамилия. Дак он
на этого Рейгана так похоз это прямо видеть надо! Космар какой-то, цветное
слово. Я его все увидеть хоцю да сказать про это...
Косарев долгим взглядом поглядел на Генку и вздохнул.
— Ну и сто? — хмуро спросил Косарев.
— Да ницего...— Генка сильно покраснел.— Я вот думал...
представляете себе, если их подменить, а!
Косарев снова вздохнул. И неожиданно зло сказал:
— Ты, Мефодьич, хоть «Колобок» дочитал, а?
— Мое отцество — Николаевиць,— совсем потерялся Генка.
Ирина Андреевна, наладчица из косарев-ской группы, подперев щеку
рукой, будто в раздумье спросила:
— И как, Косарев, с тобой жена живет? Я б
такого уже раз пять убила, честное слово.
Косарев осклабился:
— Ты лучше своего разочек убей. Деньги
целее будут, пропивать будет некому.
И ушел к своим приборам.
Обоим им было далеко за сорок, и они могли поговорить друг с другом
в такой манере. Генка не мог.
Он замолчал надолго. И общался в основном с Калачовым да с
женщинами. С «девочками», как они себя называли. В лаборатории их было
четверо: две молодых, не старше Генки, и две — за сорок. С ними он
чувствовал себя не так настороженно. Они если и подтрунивали над ним, то
беззлобно. Они угощали его конфетами, интересовались здоровьем Агнии
Семеновны, просили заполнить за них журналы. С ними было даже проще и
легче, чем с теми девчонками из оранжереи, о которых он иногда вспоминал.
Особенно хорошо к нему относилась Марина Анатольевна, полная
медлительная лаборантка из «косаревских». Ей было всего двадцать три года,
но она, кажется, была единственным человеком в лаборатории, кого
старательно обходил злой язык Косарева. В кулуарах — а они в лаборатории
были солидными — утверждали, что «старый хрыч к Мари неравнодушен».
Но Генка этому не верил. На его взгляд, старый хрыч был для Марины