Добрый мир
Шрифт:
слишком стар. И все же слух этот был для него неприятен. После Ильи
Тимофеевича Марина нравилась ему здесь больше всех.
В своей жизни Генка влюблялся дважды. В десятом классе и два года
назад. Вспоминать об этом он не любил. О десятом классе — потому что это
было давно и глупо: та, по которой он вздыхал, не имела ни малейшего
понятия о его страданиях, он ей так и не открылся. А о том, что случилось два
года назад, вспоминать было просто мучительно.
четыре года, они вместе работали в зеленхозе. Она сама познакомилась с ним.
Он приходил к ней домой по субботам, когда ее дочь была в школе. Приходил
целых два месяца. И потом сделал ей предложение. Из всех тогдашних
объяснений ему больше всего запомнилось обидное прозвище —
Цыпленок.
Летом на лабораторию накатил ужасающей силы шахматный бум. Где-
то в далеком итальянском городке готовился суперматч двух самых сильных
гроссмейстеров мира: русского — с бывшим русским. Все помнили, как это
было захватывающе три года назад, и теперь, в предвкушении нового
спектакля, будто повредились на этой теме. Разрывали на части и жадно
обсасывали любую самую маленькую шахматную информацию. Строили
массу прогнозов. И играли. Играли много и яростно. Совратили даже Илью
Тимофеевича, который обычно ревниво относился к рабочему времени. Обед
растягивался на полтора часа и больше. Прихватывали даже святое время
после семнадцати ноль-ноль.
Генку впервые пригласил за шахматную доску Калачов. Было это так:
Калачов выиграл пять партий подряд — у всех «однодосчан», как он
скаламбурил,— и, слегка куражась, потребовал Генку.
— Ну-ка, Николаич, приобщайся! Здесь настоящих мужчин, похоже,
не осталось больше.
— Я с часами не умею,— попробовал отказаться Генка.
— Ерунда! Научишься! Мы с тобой по десять минут поставим, этакий
неторопливый блиц изобразим. Давай, садись.
Генка умел играть в шахматы со школьных лет. Даже ходил когда-то в
шахматный кружок. Но играть с лабораторскими профессионалами, да еще с
часами,— это было просто страшно.
— А вы, Геннадий, вздуйте этого бахвала! — обратился вдруг к нему
Илья Тимофеевич.— Садитесь, не бойтесь! А мы тут
кой-чем поможем...— он лукаво подмигнул
Генке.
В этой ситуации Генка отказаться уже не мог. Он вообще не умел
отказываться.
— Давай, давай, Николаич. Проверим тебя
на дееспособность! — беззлобно шутил Калачов. Он установил на часах
время и стал расставлять себе черные фигуры. Генке оставил
белые.
Неизвестно, что думал Калачов о своем противнике как об игроке, но,
наверное, думал неправильно. Иначе
мата». В этой нехитрой матовой атаке ферзь выводится на поле боя почти
сразу. Но Генка помнил, что ранний вывод противником ферзя часто наказуем.
Он даже помнил, чем это наказание достигается. И начал играть, как учили.
Только с часами было плохо: он или забывал нажать кнопку,— тогда Илья
Тимофеевич делал это за него,— или умудрялся так неаккуратно ее нажать,
что едва не ронял часы.
То, что подсказок Генке не требуется, стало выясняться довольно
быстро. Неожиданно и будто на ровном месте Калачов проиграл коня. Просто
и методично Генка наращивал свое преимущество, и через десяток ходов
стало видно, что Калачов безнадежно проигрывает. Времени Генке хватило:
он затратил всего восемь минут.
Калачов приставил ко лбу ладонь, на манер Ильи Муромца с известной
картины, и удивленно протянул:
— Да ты где лежало, сокровище?
— Где лежало, где лежало,— передразнил его Илья Тимофеевич.—
Вылазь! Противника уважать надо!
Илья Тимофеевич сел на место Калачова.
Как Генка ни старался, эту партию он проиграл. Сейчас против него
играли всерьез. Но зато он наслушался неожиданных комплиментов.
— Смотрите, мужики, как чудно играет!
Ходы какие-то... будто в правосторонней стойке. Ты, парень, часом, не
левша? — восхищались Ковалев с Калачовым. И только Косарев,
как всегда, был с ним не согласен:
— -Да ничего там чудного нет. Обыкновенно играет. Не надо было
дурью маяться
со своим детским матом.
— Вы не правы, Николай Антонович,—
возразил Косареву Илья Тимофеевич.— Стиль игры и вправду
необычный.
Когда, вспотевший, Генка отошел от шахматного стола, его похвалили
еще раз. Марина Анатольевна одобрительно выставила в его адрес большой
палец правой руки.
В этот вечер с Генкой что-то случилось. Он сомнамбулически ходил по
комнатам, натыкаясь то на мебель, то на Агнию Семеновну, подолгу стоял у
окна без движения, словно что-то припоминая, а потом затопил печку. На
встревоженный вопрос матери — зачем он это делает, ведь красно лето на
дворе! — он ничего не ответил. Только через минуту, будто спохватившись,
извиняющимся тоном сообщил, что давно не видел огня. Агния
Семеновна не на шутку встревожилась. Но еще больше
напугало ее внезапное Генкино возбуждение.
— Мама, одевайся! Сколько времени?! — он вскочил на ноги и едва не
упал, до этого на корточках сидел у печи.