До свидания, Натанаел !
Шрифт:
– Тогда о какой же ты ошибке говоришь?
– Просто так спрашиваю.
– Просто так?
– нараспев с сомнением сказал отец.
– Человек может и ошибиться, почему нет? Но как только почувствовал, что ошибся, должен уметь исправить ошибку или хотя бы осознать ее и не повторять. К примеру, стиральная машина. Зачем было ее разбирать? Кто тебя об этом просил? Я? Мать? Работала как следует, честь по чести... Хорошо, вовремя сообразил...
– Отец!
– Понял я тебя. Просто говорю, что ошибку допустить всякий может... Повторять ее не следует. Но не все это понимают. Вот,
– Отец бросил окурок, загасил его ботинком и взял раздувательный мех.- Посмотрим, в каком вы состоянии, - сказал он, имея в виду пчел в очередном улье. И я облегченно вздохнул...
Пираты, посчитав меня жуликом, не дали мне обещанных пяти рублей. А для меня это было бы истинным богатством.
Я хотел купить себе книгу Керама о богах, гробницах и ученых, которую я раз десять брал в библиотеке. Некоторые места из этой книги я даже помню наизусть, так она мне нравится... Теперь моей мечте не сбыться... Но, может, еще не все потеряно. Попрошу Рубена, если он когда-нибудь решит сделать мне подарок, пусть купит Керама... Если бы у меня вообще были деньги, я бы многое накупил из того, что нужно археологам. Кисточек разных, щеточек: жестких и мягких - это чтобы счищать пыль с отрытых вещей.
Археологам еще многое нужно, чего у меня сейчас нет.
Но не все же сразу бывает...
Неужели пираты действительно уверены, что я отдал им не все деньги? По-моему, они просто не хотели расставаться с моими пятью рублями, для того и придумали все. Они назначили срок, когда я должен отдать им еще деньги.
Но прошло два дня, я, конечно, ничего им не отдал - откуда мне взять? а они пока меня не трогают. Может, отстанут? Навряд ли. Как я ни ломал голову, где мне раздобыть денег, чтобы отвязаться от пиратов, ничего придумать не мог. И я вдруг очень твердо решил, что не дам им ни копейки. Ведь и в самом деле же отдал им все деньги.
И никакого остатка у :меня нет. А если я даже достану и дам им, этим как бы признаю, что совершил нечестный поступок. Чего доброго, и сам тогда поверю, что были остатки.
Приняв это решение, я понял, что меня беспокоило, и рывком соскочил со своего тутовника, на котором сидел.
– И чего тебе не сидится спокойно?
– сказал Рубен.
– Ты что, белый медведь в клетке, что ли?
– Белый медведь?
– удивился я. И немного вдруг огорчился: говорят, что белые медведи в клетках желтеют, а потом делаются совсем серыми. Это мне ребята рассказывали.
– Да, белый медведь. Тот самый, который мечтает о своем холодном Севере!
– объяснил Рубен и вытащил из кармана маленькую зажигалку.-Мечтает, мечтает, а потом р-раз - и ныряет в бассейн, полный подогретой воды.
– А потом?
– А потом сказке конец.
– Ты больше не будешь читать?
– Скучная книга, - сказал Рубен и нажал на никелированный рычажок
К зажигалке прикреплена цепочка, на другом конце которой кольцо. Чирк букет искр... Потом красноватый язычок пламени... Чирк!
– Рубен, у тебя бывает так, чтобы сердце сжималось?
Сжимается, и не знаешь отчего.
– Иногда бывает, а в последнее время - очень даже часто.
– А что ты делаешь, чтобы оно не сжималось?
– Пытаюсь побольше смеяться. А если не удается, беру какую-нибудь книгу и начинаю читать.
– А откуда ты знаешь, интересная книга или скучная?
– Это очень легко узнать. Все те книги, которые день и ночь читают старики, - скучные. Такие я стараюсь не читать.
Я с сомнением посмотрел на брата.
– Им кажется, что если они прожили по шестьдесят, по семьдесят лет,-продолжал Рубен,- то проживут еще столько же, а значит, торопиться некуда. Потому-то они выискивают самые-пресамые толстые и самые-пресамые скучные книги и читают их, день и ночь читают, а потом жалеют, что прочли не в пятьдесят, а в сорок дней. И после всего еще, наверное, пишут письма автору, требуют продолжения.
– Откуда ты знаешь, что письма пишут?
– удивился я.
– Для этого просто надо рассуждать,- сказал брат.Ты разве не слыхал, что писателям пишут письма?
– Слыхал.
– А сам кому-нибудь писал?
– Нет.
– Я тоже не писал. Молодые писем не пишут. Времени у них нет. А старики плшут длинные-предлинные письма, потому что для них время не существует. Ты влюблен?
– Я? С чего это ты выдумал?
– Так, показалось. Выходит, ошибся. Может, что-то другое случилось?
Я кивнул головой. Хотя вдруг спохватился, что, может, и правда влюблен?!
– Расскажи. Вдруг да чем-нибудь помогу.
– Но это же тайна.
Рубен засмеялся.
– И никому не скажешь?
Он ладонью левой руки зажал себе рот, а правой сделал такое движение, как будто закрывал что-то на ключ: мол, скажешь - в могилу зароешь...
А я, проглатывая слова, рассказал ему самую грустную историю в, мире. Брат слушал и молчал, внимательно смотрел на свою зажигалку.
Потом чирк - сноп искр, пламя... И снова... Только одно мгновение освещалось jero задумчивое лицо с прыгающим на нем красно-оранжевым отсветом, потом снова окунулось в ночную серость.
– Действительно, грустная история, - сказал он, когда я умолк.- Ты, наверное, хочешь, чтобы я дал тебе совет.
– Но понимаешь, мне трудно тебе советовать. Ведь мы с тобой разные! В каждом конкретном случае каждый из нас поступит по-своему. А потом мой совет, будучи правильным для меня, тебе может не подойти совсем. Понимаешь? Вот поэтому ты уж прости, но я не могу...
Я разочарованно пожал плечами...
– Ты должен сам выпутаться из этой глупой истории.
– А как?
– Не знаю. Но в мире нет ничего невозможного. Просто не надо отчаиваться. Я, например, когда у меня неприятности, достаю из кармана зажигалку и чиркаю себе, пока не успокоюсь. Привычка, конечно, не из хороших, но очень помогает.