Дни мародёров
Шрифт:
— Да.
Нотт цокнул языком, взглянув на Северуса.
— Как низко. Ну и... как им это удается?
— У них есть... одна вещь... — промямлил Петтигрю, глядя себе под ноги. Похоже он вдруг понял, какую цену придется заплатить за членство в клубе.
Предательство.
— И что это за вещь? — голос Нотта был чуть громче шепота.
Петтигрю поморгал, а потом сказал:
— Карта. У них есть Карта.
Литтлкок* — Little Cock — маленький член;
Хороший мальчик** — Good Boy! — имеется в виду распространенная похвала по-отношению к собаке;
—
http://maria-ch.tumblr.com/post/49535996998
====== Паучья ночь ======
Джеймс Поттер
...1976 год...
— Эй, Эванс!
Она оборачивается уже у самой двери. Волосы собраны в хвост, высокий чистый лоб, удивленно приподнятые брови — типичная отличница и пай-девочка. Наверняка она ещё и на скрипке играть умеет. Только глаза горят упрямым, непокорным огнем и выдают нрав, который он так любит. Вот и сейчас — увидев, кто её зовет, мгновенно нацепила эту маску вселенского снисхождения. Вот перед кем она выпендривается?
— Чего тебе, Поттер? — полным терпения голосом спрашивает она и натягивает перчатки.
Джеймс нарочито-медленно спускается по ступеням лестницы. Ведущей в спальню мальчиков, ещё медленнее пересекает гостиную. Каникулы, все разъехались, гостиная похожа на коробку с ёлочными шариками, а он сам — фигурка самого крутого рождественского оленя. Если только фарфоровый олень стал бы щеголять под Рождество в одних джинсах и майке. Так или иначе, он подходит почти вплотную к ней, так. Чтобы ей обязательно стало неловко и захотелось отступить.
Держать дистанцию?
Это не к нему. Тем более Эванс упрямая как гиппогриф и даже на шажок не подвинулась.
— Ну что? Уезжаешь на Рождество?
Мимо со смехом пробегает стайка карапузов, с головы до ног обвешанных гирляндами.
— Ну уезжаю, — она поводит плечиком и окидывает Джеймса таким скучающим взглядом, что ему бы позавидовал и Бродяга. Как-будто ей нет дела до того, что одной этой фразой она рушит к чертям собачьим всё его настроение.
— А, ну да, — он начинает раздражаться, мгновенно, вспыхивает как сухой порох. — Я забыл. Ты же пай-девочка, а пай-девочкам не место среди пьяных кретинов вроде Джеймса Поттера. Вдруг кто-то и тебя уличит в том, что ты пила, курила и расслаблялась. Ты ведь не любишь расслабляться так, как это делаем мы, да, Эванс?Она смотрит на него, чуть сузив глаза. Он понимает, что она уже злится и что сейчас — самое время заткнуться и просто пожелать ей веселого Рождества или другой фигни, но остановиться уже невозможно. Он вынашивал столько планов насчет неё и Рождественской вечеринки, а сейчас всё прахом. — К тому же, с нами, идиотами, не поговоришь о музыке, твоем тупом Хуиговнее и прочей чуши, как с душкой-Эдом? — продолжает он.
— Да. Именно так, — подтверждает Эванс убийственно-вежливым тоном и пытается обойти его, но он упирается рукой в стену.
— Значит все-таки не останешься на нашу вечеринку? Последний шанс!
— У меня будут дела поинтереснее, — она улыбается.
— Боунс, например? — он тоже улыбается. Очень старается, чтобы это выглядело как улыбка.
Крошечная пауза.
— Нет, — невозмутимо говорит она. — Мои родители. И сестра, — упоминая о сестре, Эванс морщит нос и Джеймсу вдруг до того хочется её поцеловать, что...
— Лили, ты идешь?
О, черт.
— Да, Алиса, я уже иду! — Эванс
— В таком случае, раз тебя не будет, можешь вручить мне подарок прямо сейчас?
— Что?
— Подарок. На Рождество люди дарят друг другу подарки.
— И что же ты хочешь? — это что-то новенькое. Раньше она не говорила с ним таким тоном. Его прямо в жар бросило от такого откровенного вопроса. Хотя... Эванс это Эванс. Вполне может быть, что она не имела в виду ничего такого рассчитывает получить в качестве ответа «Вязанные носки».
— Тебя, — вкрадчиво шепчет он и уже безо всяких расшаркиваний вжимает её в стену. — Сама знаешь.
Зрачки в ярко-зеленой радужке резко расширяются.
— Что?
— Поцелуй меня, Эванс. Или я поцелую тебя сам. Тут омела повсюду. Нельзя не целоваться, понимаешь?
Она часто-часто моргает, глядя на него, но не убегает и не сопротивляется. Тогда он наклоняется ещё ближе, поворачивает голову и закрывает глаза, но тут понимает, что что-то не так: она отворачивает лицо так, будто ей противно и упирается руками в его плечи.
О Мерлин...
Лучше бы пощечина. Как в прошлый раз.
— Эй, Поттер... — она говорит таким осторожным тоном, как-будто он душевнобольной. — Поттер, я думаю, это ни к чему. Отпусти.
— Понятно, — он резко отталкивает от себя стену, отворачивается и бегом спускается со ступенек обратно в гостиную. Дыхание сбивается, кровь стучит. И вокруг слишком много целой мебели...
— А знаешь, Эванс?! — он оборачивается неожиданно для самого себя. Злоба хлещет через край. — Я вручу тебе свой подарок прямо сейчас. Вот и он: я желаю тебе в это Рождество встретиться с твоим вонючим Элвисом или ещё с кем, желаю вам трахнуться как следует и чтобы потом он тебя бросил. И чтобы ты наконец поняла, что никакая ты, к чертям собачьим, не королева и что никто не давал тебе права вытирать о других свои королевские ноги!
Её глаза наполняются слезами как блюдца, но Эванс не была бы Эванс: она только поджимает губы, разворачивается на каблуках и выскакивает в портретный проем. А потом вдруг стремительно возвращается, сбегает со ступенек, подлетает к нему, крепко целует прямо в губы, отталкивает и награждает смачной пощечиной.
— Говори так со своей Гвен, понятно? — кричит она.
Губы у неё красные.
— Веселого Рождества, Поттер! — выпаливает она, стремительно разворачивается и уходит.
— Веселого Рождества, Эванс! — рявкает он ей вслед, держась за щеку, после чего укатывается в свою комнату, но уже не как крутой олень, а скорее тупой елочный шарик.
Разбитый ко всем чертям.
...1977…
— ...и ведешь себя как идиот. Что она тебе сделала?
— Обманула. Или пыталась обмануть. Неважно. Ты вообще на чьей стороне?
Они с Бродягой были одни в комнате. Лунатик торчал в сортире, Хвост — где-то на территории замка. Джеймс лежал на своей разобранной, печальной постели, поверх съехавшего покрывала и кучи мятых вещей, закинув руки за голову и глядя, как снитч выписывает в воздухе тоскливые восьмерки.
Постель Сириуса была чище. Он сидел на ней в одних брюках и чистил свои остроносые туфли.