Дневник, 2006 год
Шрифт:
Кто-то из ребят, к счастью, помог мне отделить, так сказать, обычную интернетовскую девичью болтовню, называемую живой жизнью, от действительно рассказов. В заключительном слове я определил и редкую Машину одаренность в умении зацепить характер, и социальную ситуацию, но вместе с тем, и отсутствие тех, часто неясных и мне, литературных скреп, которые делают текст чувственно запоминающимся. Без этого литература не существует. Ребята сделали по небольшому тексту: «Что я ожидаю от Литературного института». Это я им всем покажу, ЕБЖ, через пять лет.
Когда шел обратно к метро, вдруг увидел новый «Националь», частично освобожденный от лесов, построенный вместо разобранного панельного здания. Видна общность декора со старым «Националем»,
Вечером прочел в «Российском колоколе», во-первых, собственный отрывок из дневника. Все говорят, что это интересно, и мне, как ни странно, это тоже интересно. Период действительно занятный — защита диссертации и статья в «Компромате». Потом прочел очень любопытный материал о встрече Татьяны Толстой в Германии с эмигрантами. Молодцы ребята, они ей спуску не давали, не чинились перед знаменитой писательницей. Здесь особо расстарался ловкий едкий Сережа Дебрер. Когда читаешь подобные материалы, начинаешь ценить профессию журналиста.
«Вопрос из зала:
— Нет ли вины руссийской творческой интеллигенции, к которой как к совести всегда прислушивался читатель, в том, что около 30 процентов населения голосуют за коммунистов?
— Ваш вопрос как бы наивный, — снисходительно усмехнулась героиня вечера, удобней умещиваясь в тесноватом ей кресле. — А как вы себе представляете: что должна делать интеллигенция? — И, видимо, запамятовав, что ее только что представляли, как особу голубых кровей, перешла на язык, более, вероятно, доступный аудитории.
— Интеллигенция ломанулась туда, где кормят. И виноваты в том те, у кого есть деньги, они ими расшвыриваются направо-налево, не позаботившись о том, чтобы проплатить творческой интеллигенции за поддержку реформ. Ей заплатишь — она и будет двигать либеральные идеи. Виноваты те, у кого денег много, а им жаль, дуракам!» К Кудрину это относится или к самому В.В.Путину?
10 сентября, воскресенье. Опять налетела какая-то лихоманка. Я это почувствовал утром, когда проснулся только в одиннадцатом часу — долгий сон для меня верный показатель начала заболевания. Но терафлю, которое мне обычно в самом начале помогает, не было, выбрался в аптеку только в двенадцать часов. Жив в ломоте, в ознобе, в чиханье. Только вчера все было хорошо, я даже удивлялся, что чувствую себя бодро, в уме бродили какие-то планы. Но это особенность нашей профессии, по крайней мере, моего сознания: ничего невозможно делать, кроме как читать, смотреть телевизор и разговаривать по телефону. Правда у меня иногда бывает и так, что к вечеру я расхаживаюсь и принимаюсь за что-то. А это «что-то» для меня — продолжать роман, который остановился по совершенно неизвестной мне причине. Но пока такого прилива сил у меня нет. А вдруг? Вечером, около девяти, во время «ЧП за неделю» по ТВ, вдруг раздался звонок от Саши Неверова. «ЧП» — это самая для меня интересная передача, факты как таковые. Здесь все: социология, национальные проблемы, общественное мнение, генетический тип народа, его быт, психология, желания. Совсем не даром так любил Достоевский читать судебную хронику.
Видел сегодня еще две передачи: катающиеся на коньках «звезды» и реклама нового ток-шоу, которое будет вести Татьян Догилева. Первая передача — знаменитые фигуристы в паре с молодыми звездами тусовок. Между пародией и светской жизнью. В жюри среди совершенно неизвестных мне лиц — бывший балетный премьер — Цискаридзе. Совсем недавно его видел, он танцует уже не так, как раньше, той удивительной выразительности, которая всегда есть у Плисецкой, и которой достаточно, чтобы при продолжении артистической деятельности, над тобой не смелялись, достаточно только кружить руками, — увы, этого у председателя жюри уже нет. С Догилевой, судя по рекламе, тоже привычная наша тусовка. Я разглядел даже неувядаемого Якубовича.
Так вот, о чем звонил Саша Неверов. Начался разговор с того, что надо бы написать страничку в Литгазету о времени Л.И. Брежнева — какой-то юбилей бывшего генсека. Я обещал, а потом в разговоре вышли на так называемых диссидентов. Многих я знаю, но ко всем и к этой проблеме отношусь своеобразно. Не люблю профессиональных борцов за лучшую долю для народа и себя.
11 сентября, понедельник. Внуково. Делать нечего: чтобы не горевать, приходится работать. Утром позвонил Вл. Ефимович. Как ни в чем не бывало спрашивает: «А во сколько, Сергей Николаевич, вам нужна машина?» «А она мне но нужна, я больше на институтской машине ездить не буду, а причину я вам объясню, когда приеду».
А уже в 2 часа звонок от Стояновского. Он позвонил мне на сотовый телефон, наверное, с городского, служебного, позабыв, что только что меня сотовой связи лишили, перестав выдавать карту на тариф стоимостью в 20 у.е. Миша говорил в обычной своей плачуще-сочувственной манере. Как раз сегодня я думал о том, что всё в Литинституте, вся нахлынувшая атмосфера напоминает мне что-то хорошо знакомое: те же тихие, деликатные голоса, та же мягкость, а за ними — жесткий, непоколебимый бюрократический порядок — ничего чужим, утаптываем свое место.
Миша передал мне, что БНТ, Цареву и СП. хочет видеть какой-то инспектор РУБОПа — непременно сегодня. Миша у нас связной по неприятностям. Ничего, чего мне стоило бы бояться, нет. Хотя живем в Шемякиной стране, и недругов у меня — от бывшего председателя комиссии по помилованию до членов Общественной палаты — тьма. Трясешь-трясешь память, но ничего, чем мог бы заинтересоваться РУБОП, не находишь. Представляю, как трухнул наш ректорат, млеющий от любого звонка сверху и пугающийся любой бумажки, которую готов, не читая, принять к исполнению. При этом М.Ю. прекрасно знал, что я сегодня вечером улетаю. Но всё же, вместо того, чтобы отбиться самому, позвонил и спросил, не смогу ли я прибыть к трем часам в институт. В это время я жарил мясной фарш с луком и варил макароны «Мокша», чтобы оставить нахлебникам. И ответил: «Нет, не могу, раньше четверга никак не могу».
Меньше чем за час — вот так привыкают к жизни простых, несановных людей — без машины, на метро и автобусе, добрался до Внукова. Видимо, многие рассчитывали на московские пробки, на заторы — приехали раньше назначенного для всех срока. Вот особенность клуба: не только мимолетное удовлетворение от встречи, но еще и предвкушение разговоров со знакомыми людьми, обмолвок, общности, объединения мысли. Долго сидели, пили кофе (а я шоколад), разговаривали. О чем? — о своем и об общем. Лена Богородицкая, ее муж Андрей, совершенно замечательный редкого внутреннего спокойствия мужик; как с такими мужиками и бывает — он платил; сидели за столом Вера Голубицкая и Геннадий Петрович Воронин.
А потом я вдруг вгрызся в Н.И. Рыжкова. Здесь свой сюжет. Уже несколько дней у меня восьмой номер «Нашего современника» с моим дневником. (Я опять сожалею, что не видел гранок и в тексте осталась совершенно не нужная, и в цельном контексте даже подлая — потому что из чужих уст — инвектива против Руслана и Андрея, людяей, которым я многим обязан.) И вот, проглядывая еще раз журнал, наталкиваюсь на огромный очерк «Суверенитет по-прибалтийски» Николая Рыжкова. Я сначала даже растерялся: тот ли Рыжков? Вперился и за утро, еще не поднимаясь с кровати, все прочел.