Дитя леса

Шрейбер Екатерина

Утро через неделю после поездки на дачу началось как обычно. Будильник. Завтрак. Душ. Книга. Дорога на работу.

Оказавшись на месте, я вымыла полы и присела на корточки, чтобы оценить зеркальность плитки – всё было идеально. Затем протёрла пыль с подоконников, журнального столика, полированной стойки. Пробежала кончиками пальцев по висящей в рядок одежде. Чего здесь только не было! Блестящие платья, пушистые шубки, кожаные брюки, туфли на невообразимых каблуках, кожаные сумочки причудливых размеров. А ещё

очки, ремни, цепочки… Я трогала ткани: гладкие, бархатистые, воздушные. Вот бы примерить хоть что-нибудь! С одной стороны, мне казалось, что я увижу в зеркале настоящую принцессу – самую красивую девушку в этом городе, с другой – боялась, что столкнусь лицом к лицу с чучелом и уже никогда не смогу стереть этот образ из памяти.

Первой явилась Саша. Зашла, цокая каблуками сапог, сняла пальто, включила компьютер.

– Привет, – поздоровалась я.

– Кофе сделай, а, – ответила она, не глядя.

Когда я вернулась из подсобки, рядом с Сашей сидела Мила. Я не слышала, как она вошла. Значит, сейчас придётся варить ещё одну порцию кофе. На этот раз с молоком.

Я поставила чашку на стойку, но не успела развернуться, как девушки разом оторвались от экрана ноутбука и подняли головы. На меня уставились две пары круглых глаз.

– Да ла-а-адно! – протянула Саша.

– Точно она, – прошептала Мила.

Я напряглась.

– Ты, что, реально в лесу жила?

Кровь отхлынула от лица. Я снова оказалась там, в тёткиной гостиной, под прицелом жадных взглядов и вопросов, как под перекрёстным огнём. Но… откуда они узнали?

– Про тебя тут статья на городском портале. Егор Хропов написал. Офигеть. У нас знаменитость полы моет, а мы и не знали!

При чём тут Егор? Их тон – насмешливый, пренебрежительный – не тронул меня, потому что я уже чувствовала подступающую панику, и она перечёркивала все остальные ощущения. Произошло что-то страшное, но что именно?

– Ты не в курсе, что ли? Да иди сюда. Вот!

Как в тумане я обошла стойку, приблизилась к девушкам, к раскрытому ноутбуку. В ноздри ударил запах, смешанных из их духов: слишком сладкий, слишком резкий.

Я посмотрела на экран и увидела крупный текст: «Сбежавшая из тайги. Сибирячка выросла в семье отшельников и в восемнадцать лет впервые оказалась в Новосибирске». На фотографии – моё лицо. Я не смотрю в камеру. Размытый фон. Где и когда был сделан этот снимок?

Сердце сбилось с ритма, но я продолжила читать. Мои собственные слова, произнесённые во время поездки на дачу, когда я изливала Егору душу, в виде черных букв на белом экране выглядели нереально, как будто речь шла совсем о другой девушке, героине приключенческого романа. Маугли, вспомнила я. Прочитав до конца, я обратила внимание на комментарии. Их было больше тысячи. Тысяча людей захотели что-то написать по поводу моей истории?

Я не могла поверить, что такое возможно. Не знаю, кто щёлкнул мышкой, но комментарии тут же развернулись на целую страницу и замелькали перед глазами.

«Общество деградирует от бесцельной жизни и потребления. Наличие гаджетов никого умней не сделало. Сама бы в тайгу ушла, но духу не хватает».

«Ну понятно, почему девушку к людям потянуло. Возраст, гормоны… Ей тяжелее, чем родителям, они-то нашли друг друга».

«Полстраны живёт, как она, в разваливающихся деревнях, без медицины, и никто не пиарится».

«Сказка какая-то. Где фото избушки? Где родители? Она вообще нормальная? Насочиняла, а журналюги и поверили. Я могу рассказать, что с Марса прилетела. Ау, хотите статейку?»

«Хорошая

девка. Наверняка готовить умеет, не то что городские. Я бы женился».

«А справка от психиатра у неё есть? Надо бы проверить».

Когда строчки слились в один чёрный ком, я отшатнулась.

– Понятно, почему ты девственница до сих пор.

Это сказала Саша. Не удержалась, чтобы не припомнить. И обе засмеялись в голос. Они смеялись так долго и громко, что им пришлось утирать слезы, прикрывать рты руками и хвататься за бока. Я попятилась к двери. Не помню, успела ли убрать швабру в кладовку. Не помню, надела ли куртку. Не помню, как оказалась на улице.

Егор зачем-то записал и опубликовал мою историю. Не сказав мне ни слова. Не спросив разрешения. Я оглядывалась по сторонам, как бешеная лиса. Мне казалось, каждый прохожий знает, кто я такая, и смеётся надо мной. Я была готова в любой момент броситься, укусить, разорвать на части. Но вместо этого мне придётся убежать. Спрятаться в самой тёмной норе, какую только смогу найти и зализывать рану.

Как он мог?

Глава 8. Прощение

Мамин живот становился всё круглее и круглее. Сначала я думала, что она съела много картошки с кроличьей тушенкой, которую мы закатывали в банки каждую осень, но когда живот раздулся до размеров таза для стирки белья, я начала переживать. Вдруг она заболела?

В двенадцать лет я не знала, как выглядят беременные женщины, но мама сдалась перед моими вопросами и рассказала, откуда берутся дети. Оказалось, это происходит, как у коз и собак. А уж с этим мне всё было понятно.

В тот вечер началась страшная вьюга. Ветер дул так сильно, что мы не могли уснуть от постоянного воя под крышей и дрожания окон. Я прятала голову под подушку, накрывалась одеялом, но это не помогало. А потом мама начала стонать. Протяжно, по-звериному.

Я побежала в спальню к родителям и, забыв постучать, ворвалась внутрь. Мама лежала на кровати, укрытая одеялом. Над ней возвышался живот. Мне показалось, что он живёт своей жизнью: шевелится, сжимается, пульсирует. Я хотела поскорее увидеть брата или сестру, но мамино лицо, перекошенное болью, вызвало только страх.

– Всё хорошо, Лесь, всё хорошо, – выдохнула она, глядя в потолок.

Отец, заметив меня, бросил: «Побудь с матерью». И вышел из комнаты.

Я почувствовала обиду: как он мог бросить нас? И тут же поняла: мы – женщины, ему здесь не место. Но уже через полчаса отец вернулся с ведром горячей воды, чистой тканью и полотенцами.

Не помню более долгой ночи. Печь топилась, рыча огненным жаром. Я сидела у постели мамы, держа её за руку, считая каждый стон. Делала всё, что она велела: поила настоем полыни, массировала спину, вытирала пот с лица. Отец входил и выходил. То ложился рядом, дыша вместе с ней, заглядывая в глаза, то выбегал на улицу. Я ни разу не видела, чтобы он так истово скрывал страх – на это уходили все его силы.

К утру мама совсем перестала замолкать, и меня отослали из комнаты, и через некоторое время за дверью всё стихло, но блаженное безмолвие длилось недолго. Его прорезал вскрик.

Я тихонько заглянула в спальню, увидела, как мама прижимает к груди слипшийся синий комочек, и не поверила, что это человек. Он не плакал и не шевелился.

– Мой мальчик, мой мальчик… – мама повторяла одну и ту же фразу и легонько гладила его по голове.

Отец подошёл и забрал его. Обернул полотенцем и вынес на улицу, в мороз.