Дитя леса
Шрифт:
Инесса ещё долго говорила, и её слова, становясь всё сбивчивее и невнятнее, превратились в жуткую колыбельную, которая сначала испугала, а потом усыпила меня. На ватных ногах я едва доползла до дивана и ухнула в крепкий беспробудный сон.
Уже на следующий день жизнь, словно насмехаясь, стала прежней – во всех будничных мелочах, привычных декорациях, безостановочном ходе времени. Мир не рухнул, солнце не погасло. Не изменилось ничего.
За
Закончив работать, вышла на улицу, закрыла тяжелую дверь, включила сигнализацию и подставила лицо ледяному ветру. Вот бы оказаться далеко отсюда. Там, где нет нужды в бессмысленной беготне, где каждое движение имеет цель, а каждое слово – вес. Там, где живут родные люди.
Город высосал из меня душу. И Егор. Я не чувствовала ни радости, ни любви, только ноющую боль в районе сердца. Всё шло не так, как я себе представляла, и наш первый раз должен был быть другим!
Резко крутанувшись, я зашагала в направлении, обратном тому, где находился дом Инессы. Куда я шла и зачем? Почему всё время бежала? К чёрту! Мне хотелось не думать, а забыть. Сейчас подойдёт любое заведение, где продают алкоголь и можно укрыться от холода.
Нырнув в первый попавшийся подвал под неоновой вывеской «Big Buddy», я оказалась в тёмном узком помещении, пропахшем пивом, табаком и прогорклым маслом. Пристроила пуховик на металлическую вешалку, села за ближайший столик и огляделась. Тихо играла иностранная музыка, за длинной барной стойкой и во всём зале – ни одного человека, и я почувствовала себя героиней фильма «Мои черничные ночи». Мне не изменял любимый, но я была так же потеряна и безутешна, как она. Возможно, сейчас я встречу того, кто угостит меня пирогом, мороженым и подарит немного душевного тепла? Того, кто поймёт и подскажет, как жить дальше… Слёзы опять защипали глаза.
Даже этот фильм – ну почему я вспомнила его?! – мы смотрели вместе с Егором. Как вообще все фильмы в моей жизни. С ним я узнала, что такое театр, поднялась в небо и опустилась под землю, с ним почувствовала, как бывает больно, когда разбиваются иллюзии, с ним поняла, что любовь похожа на наркотик.
Ко мне подошёл бармен с блокнотом в руке. Белая рубашка-поло, чёрный фартук, серёжка в ухе. Мой ровесник.
– Извините, что так долго. Готовы сделать заказ?
Я даже не взглянула на лежащее передо мной меню. Представив вкус алкоголя, скривилась.
– Зелёный чай, пожалуйста.
– С жасмином, улун или классический?
– Классический.
– Десерт не желаете?
– А черничный пирог у вас есть?
Парень завис на несколько секунд, а потом чуть наклонился в мою сторону и заговорщически подмигнул.
– Будет.
Я не смогла сдержать улыбки.
– Вот это встреча. – На стул напротив опустился, не
Официант испарился. Моя улыбка тоже. Егор вёл себя странно. Как будто ничего не случилось. Но при этом был явно раздражён.
– Не хотелось идти домой. Решила выпить чая.
– Да? А мне показалось, ты только что заигрывала с официантом.
Он не шутил.
Я уставилась на него, пытаясь понять, о чём он говорит, но смысл слов ускользал от меня, как будто Егор изъяснялся на чужом языке. Он что, ревнует? На меня никто так не смотрел, и этот огонь в его глазах одновременно пугал и притягивал.
– Мы уходим. – Егор бросил на столик пятьсот рублей, взял меня под локоть, подхватил мою одежду и увлёк наверх.
Через пять минут мы погрузились в тёплый салон такси и куда-то поехали. Я чувствовала себя безвольной куклой. Пустой, никчёмной, слабой. Но самое странное, мне это почти нравилось.
Глава 10. Удар
После того как отец сломал ногу на охоте, чуть не замёрз в лесу и только благодаря Русе и саням вернулся домой, я поняла, как хрупка жизнь. В любой момент может произойти нечто, к чему ты не будешь готов, а потому стоит ли ежедневная солдатская муштра, которой я подвергалась, пролитого пота?
Отец никогда ничего не забывал, даже сколько кабачков мы собрали по осени, но умудрился угодить ногой в собственную ловушку, укрытую лапником и засыпанную снегом. На мамино восклицание: «Как тебя угораздило?» – он коротко бросил: «Старею». Но всё это было потом.
Первые семь дней отец боролся со смертью у нас на глазах. Поднявшийся жар не спадал ни днём, ни ночью. Сначала мама прикладывала к его лбу мокрые тряпки, потом обтирала тело разбавленным уксусом – ничего не помогало. Он не приходил в себя, бредил, стонал, отказывался от еды и лишь изредка припадал потрескавшимися губами к кружке с отваром ивовой коры.
Когда я предложила сходить в посёлок за лекарствами, он открыл глаза и отчётливо произнёс:
– Сгинешь.
Несмотря на весь ужас ситуации, отец был прав. Вдруг ударили морозы, и градусник за окном застыл на отметке минус тридцать пять.
Мама стала походить на призрака. Она почти не ела и не спала, не занималась ничем, кроме отца. Пару недель назад она выбросила из аптечки просроченные антибиотики, и теперь не могла себя за это простить. Я же снова начала беситься: если что-то случится с одним из них, я потеряю сразу обоих.
Он сумел выжить, в очередной раз доказав мне и матери своё всесилие. А я не знала, радоваться или горевать, что теперь снова всё будет как прежде. Но я ошибалась. Как прежде уже не стало.
В конце мая, слишком жаркого для наших краёв, лес совершенно просох. Рванул к солнцу молодой порослью, зазвенел новой жизнью, погнал тугие соки по невидимым артериям. Пришло время радости и облегчения. Никто из нас не произносил этого вслух, но каждый понимал: мы пережили ещё одну зиму. Впереди – тяжёлая, до седьмого пота работа, но в ней крылась сакральная суть. Работаешь – ешь – живёшь.