Дип-склероз
Шрифт:
– Не накаркай. Кабинка нам еще пригодится, – замечает Падла, – Идем на разведку. Череп и Жирдяй – вдоль берега на… не знаю, что это, но пускай будет север, мы с Леонидом – вон там попробуем пройти. Шурик остается сторожить „лимузин“!
– Но… – пытается возразить Маньяк.
– И никаких „но“,– по-командирски сурово отрезает бородач.
Обхватив плечи руками, ковыляю вслед за Падлой.
Мы не успеваем отойти и на двадцать шагов – душераздирающий вопль Шурки заставляет нас вернуться.
– Стой,
– Что случилось? – встревоженно уточняем.
На бедного Маньяка жалко смотреть.
– Цепочку от сливного бачка упёр! Гад! – объясняет он, едва не рыдая.
– Ну и подумаешь, – утешает его Падла, – Обычная вещь…
Шурка кривится раздраженно:
– Без цепочки – оно не работает! Понимаете?! Это необходимый элемент!
Мы запрокидываем головы и смотрим вверх, туда где на плоской макушке утеса, сидит, свесив ноги, наглый незнакомец.
– Придурок! Верни цепочку! – орет Маньяк, – Верни, я все прощу!
– Я – не придурок! Я – Ильмар-вор! – горделиво заявляет похититель.
– А, тогда ясно, – кивает подоспевший Жирдяй, – Тогда нам повезло, что он ещё и бачок не упёр!
– Может договоримся? – спрашивает Падла, рассматривая человека на утесе, – На кой хрен тебе сдалась эта ржавая железка?
Ильмар-вор ухмыляется:
– Можем и договориться. Цепочка – в обмен на Слово!
– Какое еще слово?
– Известно какое – самое главное!
– …! – орет запрокинув голову Маньяк.
– Это и есть – Слово? – с искренним удивлением смотрит вниз Ильмар.
– Это самое мягкое слово, какое я смог для тебя подобрать! – свирепо машет кулаком Шурик.
– Нет, пожалуй я передумал, – вздыхает вор и вешает цепочку на шею, вместо ожерелья, – Я оставлю её себе. С таким прикидом меня на „ура“ примут в лучших домах Парижа и Рима!
Из низких облаков выныривает планер. Оттуда бросают конец веревки и в следующий миг Ильмар-вор уносится в туманную даль. Вместе с нашей цепочкой. На прощанье – воздушный поцелуй:
– Спасибо за Слово! Обязательно испробую его в Версале!
– Ничего не скажешь, изящно сработано, – вздыхает Падла, провожая планер взглядом, – Выбора не остается. Идем пешком.
В удрученном настроении карабкаемся к проходу между скалами. Оказавшись наверху, оцениваем обстановку. По ту сторону прибрежной гряды начинается лес, которому во все стороны не видно конца и края. Разглядеть получше мешает туманная дымка, скрывающая от нас горизонт.
После недолгих колебаний спускаемся вниз, в лесную чащу. Хорошо хоть, здесь теплее и нет пронизывающего ветра. Плохо, что нет ни малейшего намека на дорогу или какие-нибудь ориентиры.
Мы молча топаем, продираясь через заросли молодого ельника. Наконец у Жирдяя не выдерживают нервы
– Дима! Дибенко! Ау-у!
Падла хмыкает, но не пытается препятствовать.
– Дима! Друг! Покажись! – не унимается толстяк.
Кто-то сзади кладет руку на мое плечо… Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Тьфу-ты! Конечно, это не Дибенко. Череп указывает куда-то в сторону:
– Дорога!
Радостно проламываемся в этом направлении.
Дорога – это сильно сказано. Скорее – тропа. И всё же, это лучше, чем ничего!
Ободренные, мы ускоренным маршем движемся вперед, пока не упираемся в здоровенный камень, установленный там, где тропа разделяется на три ответвления. Падла смахивает зеленоватый мох с поверхности камня и вслух читает проступившую надпись:
– „Налево пойдешь – вечный покой найдешь, направо – совесть потеряешь, прямо пойдешь – тоже плохо кончишь.“
Бородач в задумчивости сдвигает ушанку на лоб и чешет бритый затылок:
– Какое, однако, богатство выбора.
– Типичный сказочный алгоритм, – констатирует Маньяк, – Чем дальше, тем страшнее…
– Знаете, – вздыхает Жирдяй, – Мне кажется, стоит повернуть направо…
Шурка язвительно острит – „кое-кто не боится утратить то, чего отродясь не имел“. Толстяк хмурится и советует отправить Маньяка на разведку левой тропинкой.
Падла пожимает плечами. В конце-концов достигаем компромисса – идём прямо. Метров через двести обнаруживаем рядом с тропинкой прикрепленный к сосновому стволу, чуть выгоревший на солнце плакат: „ВЕРНОЙ ДОРОГОЙ ИДЕТЕ, ТОВАРИЩИ!“.
Хрипло выругавшись, Жирдяй пытается сорвать фанерный стенд. При этом раздается странный треск, сыплются искры, а толстяка колотит дрожь. В конце концов он падает на землю – с оторванным плакатом намертво зажатым в скрюченных пальцах.
– Жирдяйчик, ты как? – озабоченно склоняется над ним Падла.
– Нормально… – выдавливает из себя толстяк и свирепо таращится на фанерный стенд. Дело в том, что под оторванным плакатом оказывается второй: „СОБЛЮДАЙТЕ ПРАВИЛА ЭЛЕКТРОБЕЗОПАСНОСТИ!“
Раздосадованный Жирдяй швыряет в надпись камнем, промахивается и, ни на кого ни оглядываясь, уходит по тропинке далеко вперед. Маньяк нагоняет его, пытаясь дружески ободрить. Однако во всех шуркиных увещеваниях содержится опасно большая доля иронии. В результате, толстяк кратко, но выразительно дает понять, какое безрадостное будущее ждет Шурку, если он немедленно не отвяжется.
Тут, в свою очередь, обижается Маньяк. Он заявляет, что не желает иметь ничего общего с этим „жирным обормотом“. Разворачивается и шагает назад, собираясь вернуться к развилке дорог.
Наше боевое содружество оказывается под угрозой раскола.
В конце концов, напомнив о цели похода и вовсю напирая на благородные душевные качества обоих хакеров, Падле удается их помирить. Маньяк берет назад „жирного обормота“, толстяк – „ламера ушастого“ и, мрачно насупившись, они пожимают друг другу руки.